Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 25

— Проснётесь — поработаем, мужики, как Стахановцы…

Потом вернулся к куче заготовок и начал подтягивать всё ближе к воде, готовя к следующему этапу. Время шло. А вместе с ним у меня появлялось ощущение, что ситуация, которая утром казалась проблемой… постепенно превращается в обычную задачу. Просто грязную. Но решаемую.

Когда всё нужное оказалось свалено у кромки воды, я наконец выпрямился и посмотрел на солнце. По ощущениям — уже самый обед. Желудок тут же напомнил, что с утра во мне, кроме чая и злости на окружающий мир, толком ничего не было. Да и эти двое, когда проснутся, будут смотреть на меня глазами голодающих Поволжья.

— Ну да… сначала жрать, потом трудовой подвиг, — пробормотал я.

Ради дорогих гостей, я решил расстараться, потратить свой стратегический запас — сазана, весом под пять кило, что уже два дня жил у меня возле берега, привязанный на кукан из лески. Шиковать, так шиковать. Запеку его в угле.

Я присел у костровища, заново разжёг огонь. Сухие щепки схватились быстро, потом занялись ветки потолще. Дымок пошёл ровно вверх, без ветра. Дров я подкинул побольше, мне нужны были угли.

Пока костер прогорал, я вытащил пленную рыбу, и зверски с ней расправился. Сделал харакири бедолаге, выпустив кишки. Ловко, на автомате. Нож как влитой сидел в руке, внутренности полетели в кусты. Потом еще бьющегося в агонии сазана посолил, и замуровал в глину. Не гуманно, каюсь, но зато свежее продукта не бывает.

Через полтора часа обед был готов, а я буквально давился слюной. Едва я разбил слой глины, как сразу запах пошёл. Хороший. Вкусный. Такой, от которого даже у сытых человек внутри что-то начинает шевелиться, а уж у голодного и подавно.

Пока сазан немного остывал, исходя паром, я снова подкинул немного дров и повесил над костром котелок с водой. Чай тоже не повредит. Оглянулся на рыбаков.

Лёха всё ещё дрых, раскрыв рот, как молодой карась на песке. Храпел с таким чувством, будто хотел перекричать выпь в камышах. Виктор Ильич спал тише, но тоже крепко. Только один раз поморщился во сне и осторожно подтянул больную ногу.

— Ну всё, хорош хороводы водить, — сказал я. — Подъём, курортники.

Сначала подошёл к Лёхе и легко ткнул его носком сапога в бок.

— Эй. Орёл. Вставай.

Тот дёрнулся, резко открыл глаза и уставился на меня так, будто не сразу понял, где вообще находится.

— А?.. Чего?..

— Обед говорю, — сказал я. — И трудотерапия после него.

Он моргнул, сел, поморщился, схватился за спину и тут же зашипел:

— Ох, мать твою… Лучше бы я ещё поспал.

— Это ты сдуру так говоришь, — ответил я. — Сейчас пожрёшь — поумнеешь.

Он принюхался и сразу оживился.

— О-о… А вот это уже разговор.

— Не радуйся раньше времени, — сказал я. — Там не шашлык и не осетрина. Что есть, то и жрём.

Потом подошёл к старшему.

— Виктор Ильич. Подъём.

Тот открыл глаза почти сразу, без дёрганий, будто и не спал толком, а просто лежал с закрытыми веками.

— Долго спали? — спросил он хрипловато.

— Достаточно, — ответил я. — Обед уже.

Он осторожно сел, потёр лицо ладонями, потом посмотрел на сложенные у воды жерди и рогатки. Посмотрел внимательно. Потом перевёл взгляд на меня.

— Это для лодки?

— А то, — хмыкнул я. — Не забор же я тут среди камышей собрался ставить.

Лёха уже тоже заметил заготовки. Поднялся кое-как, подошёл ближе, почесал затылок.

— Нихрена ты тут без нас развернулся…

— А вы что думали? — сказал я, ставя сазана на стол. — Пока вы тут храпели, рыча как два списанных трактора, кто-то должен был головой работать.

Лёха усмехнулся:

— Ну извини, начальник, не оправдали доверия.

— Ничего, — сказал я. — Сейчас наверстаете. Я вам уже такую физкультуру придумал, что спина твоя забудет, как болеть, а Ильич ногой начнёт крестиком вышивать.

— Добрый ты человек, Серёга, — пробормотал Лёха.

— Сам в шоке, — ответил я.

Я снял котелок с огня, поставил на доску, которую использовал чтобы не повредить прорезиненную ткань стола, разлил чай. Ильичу в кружку, Лёхе в банку из-под тушенки. Другой тары у меня не было.

— Давайте, мужики. Налетай. Потом покажу, что придумал.

Они сели сразу, без лишних разговоров. Усталость усталостью, а запах горячей еды кого угодно к порядку приведёт. Лёха взял кусок белоснежного мяса и сунул в рот, обжёгся, выругался, но тут же потянулся снова.

— Охренеть… — пробормотал он с набитым ртом. — Я бы сейчас и кирзач варёный сожрал, а это вообще, как в санатории.

— Не чавкай, эстет, — сказал Виктор Ильич, но сам ел не медленнее.

Я смотрел на них и невольно усмехался. Вот ведь… утром чуть не утонули, днём спят без задних ног, а сейчас уже сидят, жрут моего сазана, аж за ушами трещит, как будто мы не на острове посреди заповедной жопы мира, а на пикнике.

— Серёга, — сказал старший, оторвавшись от котелка, — ты, похоже, лодку всерьёз решил поднимать.

— А я, по-твоему, шутки ради ивняка напилил? — спросил я.

Он кивнул.

— Тогда после еды покажешь, чего надумал.

— Покажу, — ответил я. — Только сразу предупреждаю: будет грязно, тяжело и не быстро. Но шанс есть.

Лёха поднял глаза от стола.

— Получится?

— Всё правильно сделаем — получится, — сказал я, — И тогда вы забираете своё корыто, грузите туда свои драгоценные жопы и исчезаете с горизонта. Желательно быстро и без сентиментальности.

Лёха заржал. Старший только уголком рта усмехнулся.

— Справедливо, — сказал он.

Я отпил чаю, посмотрел на воду и понял, что настроение у меня стало заметно лучше. Всё для работы подготовлено. Люди проснулись. Жратва горячая. План есть. А значит, дальше всё пойдёт как надо. Ну или почти как надо. С этими двумя хрен угадаешь.

После еды мы ещё минут десять сидели молча. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что у человека, который только что вогнал в себя полсазана и кружку кипятка, душа расположена не к разговору, а к тихому перевариванию смысла жизни. Лёха вообще развалился, привалившись к иве, погладил живот и блаженно выдохнул:

— Всё. Теперь я готов к трудовым подвигам. Но не сразу. Часа через три.

— Через три часа, — сказал я, поднимаясь, — уже поздно будет, не успеем до темноты. Так что уже через пол часа ты будешь принимать грязевые ванны в иле и клясть тот день, когда вообще увидел лодочный мотор.

— Вот умеешь ты, Серёга, вдохновить человека, — пробурчал он.

Виктор Ильич аккуратно поставил кружку, вытер ладонью усы и тоже поднялся. На ногу он старался не наступать, но держался ровно. Посмотрел на мои заготовки, на жерди, на рогатки, потом на меня.

— Показывай.

Я встал у кромки воды, взял длинную жердь и начал объяснять. Без красивостей, на пальцах.

— Лодка лежит на боку и сидит в иле. Просто тянуть её вверх бесполезно. Мы только сами устанем и всё. Значит, сначала переворачиваем на киль, снимаем мотор. Потом отрываем нос, подсовываем опору. Потом корму. Когда она повиснет, вода частично сама уйдёт. Остальное будем вычерпывать.

Лёха почесал шею.

— А если она там совсем присосалась?

— Пессимист ты Лёха. — сказал я — Если, когда и пробовать её достать, то только сегодня. Через неделю, например, и лодка глубже в ил увязнет, да и вообще, место можете и не найти. Так что, будем отрывать её от дна с матом, рычагом и верой в технический прогресс.

Виктор Ильич прищурился:

— Сколько времени уйдёт?

— Да хрен её знает — Честно признался я — Не попробуем — не узнаем.

Подготовка заняла ещё почти полчас. Мы стащили к моей лодке жерди, рогатки, верёвки. Уже на этом этапе стало ясно, что легко не будет. Жерди, которые на берегу казались нормальными, в руках быстро превращались в длинные, неудобные дрыны, у которых один конец всё время норовил ткнуть тебя в бок, а второй — зацепиться за куст.

Лёха, волоча сразу две штуки, наступил на корень, споткнулся и чудом не сел голой задницей в кострище.