Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 21

— Всё, Серый. Ещё день-два — и будешь не человек, а партизан в окружении.

Но смешно было только наполовину. Вечером, когда я сидел под навесом и жевал уху с горстью кислой ежевики, настроение уже было не такое спокойное, как раньше. Я всё время прислушивался. Вода плеснула — я голову поднял. Птица из камыша вылетела — опять насторожился. Ночь подкралась тихо, как обычно, только теперь эта тишина уже не успокаивала, а будто скрывала что-то.

Перед сном я долго сидел у потухающих углей и думал. Уходить дальше? Возможно. Но дальше — это опять день, а то и два мотаться по незнакомым протокам, искать новое место, тащить туда всё хозяйство, рисковать попасть в худшие условия. Оставаться — тоже риск. Рыбаки могли быть случайными. А могли и запомнить этот рукав.

В конце концов я решил так: пока не дёргаться. Понаблюдать пару дней. Если снова услышу моторы или увижу людей поблизости — снимусь ночью и уйду глубже. А пока жить тише воды, ниже камыша.

— Спокойная жизнь, говоришь… — пробормотал я, залезая в палатку. — Ну-ну. Видать, рано я себя хозяином острова назначил. Пока что ты, Серёга, не хозяин. Ты тут временно скрывающийся элемент.

Я улёгся, натянул на себя спальник и ещё долго не мог уснуть. Сквозь брезент палатки слышно было, как где-то далеко в разливах кричит птица, шуршит ветер в листьях и тихо плещется вода у берега. Всё было по-прежнему. Но после дневного мотора эта тишина уже казалась другой. Более хрупкой.

И я впервые за неделю снова поймал себя на мысли, что прятаться — это не только жить без людей. Это ещё и всё время помнить, что люди где-то есть. Даже если их не видно.

На следующий день ничего не случилось. И через день тоже. Я даже начал понемногу злиться на самого себя. Накрутил, мол, нервы, устроил тут военное положение на отдельно взятом острове, а по факту — проплыли мужики просто по своим делам, нахрен я им не нужен. Такое тоже бывает. У людей своя жизнь, им не до того, чтобы по камышам чужих беглецов высматривать.

К вечеру второго дня я уже почти успокоился. Проверил сеть, почистил двух карасей, поставил котелок, даже позволил себе роскошь — сидел под навесом и не дёргался на каждый шорох. Солнце давно ушло за камышовые стены, над водой потянуло сыростью, в небе проступили первые звёзды. Всё было тихо. Обычный островной вечер.

А потом издалека снова донеслось: мотор.

Я сразу замер с ложкой в руке. Звук был слабый, приглушённый расстоянием, но теперь я бы его ни с чем не спутал. Шёл где-то далеко, с той стороны больших проток. Не рядом. Но и не так, чтобы совсем чёрт знает где. Низкий, неровный рык подвесника раз за разом перекатывался по воде, то почти пропадая, то возвращаясь.

Я медленно отложил ложку.

— Ну вот, — тихо сказал сам себе. — А я уже, дурак, расслабляться начал.

Сидел, не шевелясь, и слушал. Мотор то прибавлял, то сбрасывал. Значит, шли в темноте осторожно, по памяти или наудачу. Для нормального рыбака время было уже позднее. Разливы — не улица возле дома. Тут ночью на полном ходу делать нечего, если только очень уверен в дороге… или если спешишь так, что уже плевать на осторожность.

Потом мотор вдруг оборвался. Не затих вдали, не ушёл дальше, а именно резко смолк. Я поднял голову. Тишина.

Такая, что слышно, как в камыше возится мелкая птаха. Потом где-то далеко плеснуло. И через несколько секунд мне почудилось, будто донёсся звук голоса. Совсем слабый, размытый расстоянием. Я даже решил сначала, что показалось. Но потом ещё раз.

Крик. Не какие-то слова — просто голос. Живой. Натужный.

Я медленно выпрямился и вышел из-под навеса к самой воде. Ночь уже легла плотно. Над камышами стояла мутная темнота, только в просветах тлели редкие звёзды. Увидеть что-то было невозможно. Только слышать. И я слышал.

Далеко. Очень далеко. Но уже ясно: кричал человек. Потом второй.

Они орали не постоянно. Срывались, замолкали, потом снова. Ветер тянул звук неровно, и слова терялись, но по самой интонации было понятно — там беда. Не пьянка, не рыбацкая ругань. Так не кричат, когда просто зацепили сеть или потеряли весло. Так кричат, когда уже по-настоящему страшно.

Я стоял у воды и чувствовал, как внутри начинается мерзкая работа мысли.

Люди явно в беде, в опасности. И выбора у меня нет — нужно хотя бы посмотреть, что случилось. Если ничего страшного не произошло — тихо уйду назад, а если люди реально в смертельной опасности, нужно попробовать им помочь. Черт! Хотел же пересидеть спокойно, не высовываясь…

Идти ночью — безумие. В темноте на этих разливах полная жопа, там и днём-то не везде пройдёшь. Да и искать голос в камышах — занятие такое, почти бессмысленное, я всю ночь буду шарахаться из стороны в сторону, и всё равно их не найду. Но и сидеть тоже было паршиво.

Крики ещё раз донеслись с той стороны. Теперь уже слабее. Или просто люди выдохлись. Я сжал зубы и принял решение. Надо ждать рассвета.

— Доживи до утра, — сказал я в темноту. — Просто доживи, и посмотрим.

Ночь после этого тянулась отвратительно. Я вроде и лёг, а сна не было. Лежал в палатке, слушал воду, редкие крики, потом тишину. Несколько раз казалось, что надо плюнуть на всё, отвязать лодку и идти прямо сейчас. Но каждый раз здравый смысл брал за шкирку и усаживал обратно. Ночью тут геройствовать — это не спасение, а коллективное самоубийство.

Под утро я уже не спал вовсе. Сидел у потухшего костровища, пил холодную воду из кружки и ждал, когда хоть немного посветлеет. В голове крутилось одно и то же: кто там? Те самые рыбаки? Другие? Случайные? Подстава? Хотя какая тут к чёрту подстава — кому я нужен в этих болотах. Просто люди попали в беду.

С первыми серыми просветами я столкнул лодку на воду.

Шёл осторожно, без лишнего шума. Шевелил веслами, не спеша, прислушиваясь. Направление запомнил примерно — туда, откуда ночью тянуло звуки. Камыши вокруг стояли мокрой стеной, вода под лодкой была тёмная, тяжёлая. Где-то в стороне плескалась рыба, крякали утки, а у меня внутри всё было уже собрано в тугой комок.

Искать пришлось недолго.

Сначала я увидел сбитый, странно примятый проход в камыше. Потом — масляное пятно на воде. Потом услышал сиплые голоса. А через несколько минут вышел к месту.

Картина была ясная сразу.

Алюминиевая лодка ночью на полном ходу влетела носом в затопленную корягу. Причём так, что не просто ударилась, а перевернулась. Корму затянуло в ил и подводную траву, и теперь вся эта дура стояла наперекосяк среди камыша, почти полностью в воде, только нос дуральки торчал наружу. Рядом никаких нормальных островов не было. Только кочки, жидкая жижа под ногами да сплошные заросли.

Двое мужиков барахтались рядом.

Вернее, уже не барахтались. Просто стояли в воде по горло, держась за борт и за камыш. Точнее не за борт держались, а держали борт, чтобы лодка не утонула окончательно. Скорее всего у них только и хватило сил, чтобы приподнять нос, а дальше они сдулись. Оба серые, осунувшиеся, с трясущимися руками. Один постарше, с опухшим лицом и щетиной. Второй помоложе, в тельняшке. Тот самый, кажется, что сидел на носу, когда они проходили мимо моего острова.

Они меня сначала не заметили. Пыхтели, пытались сильнее приподнять борт лодки, но сил уже явно не было. Лодка медленно погружалась в воду.

Потом молодой поднял голову и увидел меня. Лицо у него стало такое, будто он покойника встретил, который решил вдруг ожить и наведаться в гости к родственникам.

— Эй!.. — прохрипел он так, что голос почти сорвался. — Мужик!.. Эй!

Старший тоже обернулся. Глаза у него были мутные, красные от бессонницы и воды.

Я остановил лодку в стороне, метрах в десяти, и молча оглядел всё ещё раз. Коряга серьёзная. Мокрые ветки торчат во все стороны, как иглы дикобраза. Полезешь туда необдуманно — сам встанешь рядом с ними. Они это, видимо, поняли по моему лицу, потому что заговорили оба сразу.

— Помоги, брат!..