Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 29

И в самом сердце этого водоворота наша лавочка под вывеской «Феникс» с вырезанной птицей, взмывающей из языков пламени, казалась скромным, но дерзким пятнышком надежды.

Но каким пятнышком! Наш прилавок, сколоченный руками Лиса из старого дуба, буквально ломился под тяжестью богатства. Брусочки мыла, похожие на самоцветы, были уложены в корзины, выстланные душистым сеном, хранившим память о зареченских лугах.

Здесь соседствовали «Горный ветер» — его бодрящая мятная прохлада щекотала ноздри, словно дыхание северного бриза. «Солнечный чабрец», пахнущий жаркими, пропахшими полынью и пылью степями. И наша гордость — «Слеза русалки», нежно-голубое мыло, тающее в руках, как утренний туман, с нотами васильков и той самой, неуловимой свежестью, что остается в воздухе после внезапного летнего ливня.

Рядом, переливаясь на солнце, стояли флакончики с душистой водой — пойманные в стекло ароматы нашего края, и мешочки с травяными смесями для ванн.

Внутри меня все сжималось в тугой, трепещущий комок. Я старалась выглядеть уверенной, но коленки у меня подкашивались и предательски дрожали. Каждая улыбка давалась усилием воли. Лис стоял поодаль, прислонившись к столбу, его обычная тень казалась спокойной, но я знала, что каждое его чувство напряжено, как тетива. Он был нашим тылом, нашим стражем, чье молчаливое присутствие согревало спину, как верный щит.

Гораций, облаченный в свой лучший, хоть и поношенный, полбекший от времени фрак, с невозмутимым достоинством отвечал на вопросы покупателей — кратко, но емко. Аленка и Кир, разодетые в новые холщовые рубахи, порхали в толпе, как пестрые мотыльки, вкладывая в руки прохожим маленькие свертки-соблазны с образцами нашей благоухающей продукции, завернутые в грубую крафтовую бумагу.

Первый час, что тянулся горькой смолой, прошел в напряженном ожидании. Люди подходили, любопытство боролось в их глазах с недоверием. Они нюхали, удивлялись необычным ароматам, но монеты из кошельков извлекали неохотно.

А потом подошла она. Знатная дама в шелках и бархате, огромной шляпе, разукрашенной перьями и цветами, с лицом, на котором скука боролась с любопытством.

— «Феникс»? — протянула с сомнением, взяв брусочек нашего мыла «Слеза русалки» с изяществом, с каким берут редкую бабочку. — Довольно-таки странное название для мыльной лавки.

— Феникс возрождается из пепла, сударыня, — ответила я, делая реверанс и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — А наше мыло возрождает ощущение первлзданной свежести и чистоты, как после летней грозы, смывающей всю пыль. Оно создано из глины, что добывают в наших горах духи-хранители.

Она поднесла мыло к носу, и я увидела, как маска равнодушия на ее лице дала трещину. Нахмуренный лоб разгладился, в глазах вспыхнул огонек живого интереса.

— О! — воскликнула дама, и это было не светское «ах», а искреннее удивление. — Как интересно! И правда, пахнет грозой… И васильками. И… чем-то еще, неуловимым, словно воспоминание.

Она купила три брусочка. И это стало тем самым щелчком, что запустил лавину. Людям же всегда срочно становится необходимым то, о чем все говорят, что есть у других.

К нашему прилавку мигом выстроилась живая, нетерпеливая очередь. Слух о «волшебном» мыле из Заречья разнесся по ярмарке быстрее, чем летит испуганный воробей. Мы перестали успевать заворачивать покупки — пальцы путались в бечевке, монеты выскальзывали из рук, а сдача отсчитывалась на автомате.

Даже Бестия, привезенная для моральной поддержки в своей плетеной корзинке, внесла свой вклад — она сладко дремала на стопке платков, свернувшись калачиком, и ее идиллический вид, будто воплощение домашнего уюта, невольно вызывал улыбки и заставлял кошельки развязываться быстрее.

Именно в этот момент головокружительного триумфа, словно по злому предсказанию, и случилось то, чего мы тайно боялись.

Из толпы, как глыба, выкатился дородный мужчина с лицом мясника, за ним — две его тени, такие же угрюмые, широкоплечие и обожающие почесать кулаки о лица неугодных хозяину.

— Место расчистить! — рявкнул он, и зычный голос прозвучал, как удар топора по плахе. Тяжелая, волосатая рука с пальцами-сардельками шлепнулась на наш прилавок, заставив тот дрогнуть. — Торговля запрещена! Продукция не соответствует нормам!

Один из его подручных потянулся к ящику с мылом. У меня похолодело внутри.

Но мы были готовы к подобным вражеским «экзерсизам».

— Ах так? — раздался серебристый, полный наигранной невинности голосок Аленки.

Она, «случайно» задев рукой, опрокинула небольшой кувшин с душистой водой «Утренняя роса» прямиком на нахала. Поток жидкости, пахнущей лавандой и лимоном, окатил его с головы до ног, заставив отпрянуть с брезгливым ворчанием, как мокрую собаку.

— Ой-е-еюшки! — довольная девчушка всплеснула руками. — Я такаааая неуклюжая! Простите, дяденька, больше не буду, честно-пречестно, вот зуб даю. Больше не буду — сегодня точно!

— Свидетель! — пронзительно крикнул Кир, и из-за прилавка, словно джинн из бутылки, возник худощавый Абель.

Он воздел вверх костлявый палец, и его голос, обычно скрипучий, зазвучал с силой пророка:

— Я, Абель, портной с пятидесятилетним стажем, свидетельствую пред всем честнЫм народом! Мыло сие сам испробовал! Не токмо руки натруженные отмывает до скрипа, кожу мягчит, как лебяжий пух, но и запах оного недорогого изделия — бальзам для утомленной души! А вы, — смерил громил уничижительным взглядом, — кто вы такие, чтобы сию благодать рушить и честную торговлю топтать?

Толпа загудела, как растревоженный улей, выражая поддержку. Но громилы оказались не из робкого десятка. Самый крупный из них, с шеей быка, с силой рванул на себя наш прилавок. Дерево скрипнуло, ящики поползли, и казалось, еще мгновение — и все наше тщательно выстроенное великолепие рухнет на землю.

И тут случилось Нечто.

Воздух не просто сгустился — он стал тяжелым, густым, как теплая глина, и запахло не просто грозой, а древней, подземной мощью, серой и раскаленным камнем.

Из-за палатки, словно материализовавшись из самой сумеречной тени, вышел Лис. Но это был не тот Лис, что я знала. Его фигура будто выросла, стала монолитной, заполнив собой пространство. В глазах, обычно таких сдержанных, вспыхнули те самые адские угли, а за спиной, в дрожащем от зноя воздухе, на одно устрашающее мгновение проступил искаженный контур рогатой головы и исполинских крыльев, отбрасывающих непроглядно-черную тень.

Он не издал ни звука. Просто уставился на громилу.

Тот замер. Рука, сжимавшая край прилавка, повисла в воздухе. Лицо из багрового стало землисто-серым, глаза выкатились, отражая первобытный, животный ужас. Он отшатнулся, споткнулся о собственную неповоротливую ногу и с глухим, костяным стуком рухнул на пыльную землю, давясь беззвучным криком.

Его подручные, видя это, бросились наутек, расталкивая толпу, словно их преследовали ожившие грехи.

Лис постоял недвижимо еще немного, а потом напряжение спало, его облик снова стал привычным, человеческим. Он глубоко, с усилием вздохнул, будто сбросив с плеч невидимую тяжесть, и подошел ко мне. В его глазах я прочла не беспокойство о случившемся, а тихий, щемящий страх — страх моей реакции.

Я протянула ему руку — не для рукопожатия, а для того, чтобы наши пальцы сплелись в единый, нерушимый замок. Потом встала на цыпочки и поцеловала его. Сначала нежно, почти робко, чувствуя легкую дрожь на его губах, вкус ветра и дикого меда.

Потом глубже, увереннее, вкладывая в этот поцелуй всю свою гордость, безмерную благодарность и ту самую любовь, что способна принять любого — человека, демона или нечто среднее. Его руки обняли меня, прижимая так крепко, что звон монет в кармане смешался с оглушительной симфонией нашего общего сердца.

— Спасибо, — прошептала, касаясь его лба своим. — Мой грозный и прекрасный защитник.

На суровом лице, словно первый луч солнца после долгой ночи, расцвела та самая, редкая и беззащитная улыбка, что принадлежала только мне.