Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 20

Его закопченное лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из угля. Он указал ботинком на несколько разбросанных у уцелевшей стены бутылок из-под дешевого кваса с остатками какой-то маслянистой жидкости, от которой даже сквозь запах гари явственно тянуло вонючим духом горючего.

— Это не искра из трубы. Это поджог. Чей-то умысел.

Тишина, наступившая после его слов, повисла над нами тяжелым, влажным и гнетущим покрывалом. Кто-то сознательно, злонамеренно хотел нам навредить. Кто-то, кто знал о нашем успехе, о наших планах и либо испугался их, либо возненавидел.

Я медленно обвела взглядом происходящее: обугленные, еще теплые бревна, вывороченные, почерневшие балки, и на этом фоне — испачканные сажей, усталые, но живые и не сломленные лица моих людей. На Горация, который, невзирая на возраст и одышку, до последнего таскал тяжеленные ведра. На Аленку и Кира, которые, проснувшись от гама, не расплакались, а, схватив маленькие кувшины, помогали носить воду, их испуганные, но решительные глазенки блестели в отблесках пожара. И на Лиса, который стоял рядом, его плечо снова было в сантиметре от моего, но на этот раз не от мимолетной, трепетной близости, а от суровой, воинственной необходимости быть вместе, плечом к плечу, перед лицом общей, осязаемой беды.

— Ничего, — сказала я, и голос мой, охрипший от дыма, прозвучал тверже и увереннее, чем я сама ожидала. — Сарай мы отстроим. Новый, еще лучше. Травы соберем новые, они не перевелись. А вот желание бороться, желание жить и побеждать, которое зажглось в наших сердцах, — уж это у нас никто не отнимет. Никогда.

И впервые за этот долгий, страшный, изматывающий и в чем-то все же победоносный вечер Лис улыбнулся. Не своей обычной, кривой усмешкой, а широкой, открытой, по-настоящему светлой улыбкой, которая озарила его закопченное, усталое лицо, прочертив белые полосы на щеках и высветив ту самую, скрытую обычно, беззащитность в уголках глаз.

— Ну что, графинюшка, — сказал он мне, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки вызова, но теперь беззлобного, почти товарищеского, — похоже, наша тихая мыльная сказка перерастает в нечто более серьезное.

— А я, мой дорогой дикарь, — парировала в ответ, — всегда играю всерьез.

И в ту же самую секунду, словно по мановению волшебной палочки, из-за угла вынырнула Бестия. Ее некогда белоснежная шубка была вся в саже и пепле, один роскошный ус с левой стороны был подпален и торчал забавно в сторону, а взгляд ее зеленых глаз выражал крайнюю степень кошачьего негодования.

Она громко, требовательно и с упреком мяукнула, явно давая понять, что пора бы уже прекратить это ночное, дымное и абсолютно бессмысленное с ее точки зрения безумие и заняться, наконец, более важными и насущными вещами — например, немедленной организацией ее питания, желательно с двойной порцией сметаны.

Мы посмотрели на это пушистое, грязное, величественно возмущенное чудо и рассмеялись. Смех был сдавленным, нервным, пахнущим дымом и усталостью, но он был настолько искренним и очищающим, что казалось, он немного разгонял клубящийся над нами пепел. Пока мы вместе, пока мы можем вот так, стоя над пепелищем, находить в себе силы смеяться над кошкой, — все будет хорошо.

Я в это верила.

Я должна была верить.

Утро после пожара встретило нас не поющим петухом и не ласковым солнцем, а низким, хмурым, задымленным небом, которое, казалось, придавило всю округу свинцовой плитой. Тяжелое, недоброе молчание витало в воздухе, густое, как кисель.

Веселая, бурлящая суета, царившая в замке всего каких-то сутки назад, бесследно испарилась, оставив после себя горький привкус пепла и страха. Люди, выползая из домов, перешептывались, бросая друг на друга быстрые, косые, полные подозрения взгляды. Воздух был густым и тяжелым, и пах он теперь не надеждой и мятой, а едкой гарью, страхом и взаимным недоверием.

Мы сидели в нашей лаборатории-мыловарне, уцелевшей, но пропахшей пожаром: я, Лис и Гораций. Запоры на дверях были проверены, ставни закрыты. Перед нами на грубо сколоченном столе лежали немые, но красноречивые доказательства чужого злого умысла — те самые, воняющие дешевым керосином, осколки бутылок. Бледное утреннее солнце, с трудом пробиваясь через закопченное стекло, играло на их гранях, превращая в зловещие, ядовитые драгоценности.

— Кто? — это единственное слово, короткое, как выстрел, и такое же ранящее, повисло в спертом воздухе комнаты, холодное и колючее.

— Недовольные из деревни, — мрачно, глядя в стол, проронил Гораций, нервно поправляя осколки. — Зависть, миледи, страшный грех. Кто-то, кому не по нраву пришлись наши успехи. Чужое счастье, как заноза в глазу.

— Или конкуренты, — добавила я, сжимая в кулаке обгоревший кусочек нашего мыла. — Парфюмер Отто говорил, что у нашего «Горного ветра» нет аналогов. Кому-то это могло не понравиться. Мы могли перекрыть кому-то кислород. Кому-то из городских торговцев, чьи барыши могли пострадать.

Лис, до этого сидевший неподвижно, молча впитывая наши слова, резко встал и отошел к закопченному окну, повернувшись к нам спиной. Его плечи, обычно такие уверенные, были неестественно напряжены, будто мужчина нес на них невидимую тяжесть.

— Вы оба ошибаетесь, — сказал он.

— Вы оба ошибаетесь, — его голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной, взрывной силой, что по моей коже побежали знакомые ледяные мурашки. — Это не зависть деревенских дураков и не боязнь столичных торгашей.

Он медленно обернулся. Его глаза, темные и бездонные, горели теперь не просто гневом, а холодным, почти белым огнем ярости, направленной, как я с ужасом поняла, на меня.

— Это ты, Маттэя. Вся эта беда — из-за тебя.

От неожиданности и силы этого обвинения у меня перехватило дыхание, словно меня ударили в солнечное сплетение. Гораций ахнул, вскакивая с табурета:

— Что⁈ Лис, опомнитесь! Обвинять миледи? Да как вы можете такое говорить…

— Это ты своей удалью бабьей, своим возвращением, своей игрой в хозяйку нарушила хрупкий покой, что был здесь! — Лис не слушал его, его слова обрушились на меня, как удар хлыста. — Жили они тихо, по-своему, сводя концы с концами. А ты приехала со своими столичными замашками, зажгла огонь надежды, который легко превращается в пожар! Ты ослепила их, а теперь они горят в этом пламени! Ты навлекла на них эту беду!

Я вскочила, чувствуя, как слепая, горячая волна гнева закипает у меня внутри, смывая первоначальный шок и боль.

— Ах, вот как! — закричала, забыв о всяком приличии. — Значит, лучше бы сидела сложа руки и смотрела, как они медленно угасают от нищеты и безнадежности? Лучше бы оставила их в этом «хрупком покое», который пахнет плесенью и отчаянием? Да вы просто искали повод меня обвинить! Вам с самого начала не понравилось, что я здесь, что я что-то делаю! Вам удобнее было видеть меня беспомощной дурочкой!

Мы стояли друг напротив друга, как два разъяренных, готовых сцепиться насмерть зверя. Гораций беспомощно смотрел то на него, то на меня. За дверью послышалось шуршание — наверное, Аленка и Кир, привлеченные громкими голосами, устроили засадный пункт.

— Да! — внезапно рыкнул Лис, делая резкий шаг ко мне, так что я почувствовала исходящее от него тепло. Его лицо было так близко, что я видела каждую черточку, каждую морщинку гнева вокруг его глаз. — Мне не нравилось! С самого начала не нравилось! Потому что я знал! Я знал, чем это все кончится! Я знал, что тебя, такую яркую, такую безрассудную, ждут одни лишь трудности, опасности, что на тебя ополчатся все, кому не лень! И я… — он вдруг замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и в его глазах, полных ярости, мелькнуло что-то неуловимое, какое-то отчаянное, выстраданное признание, прорвавшее плотину гнева. — И я не хотел этого видеть!

В лаборатории повисла гробовая, оглушительная тишина. Его слова, вырвавшиеся с такой болью и силой, повисли в воздухе, переворачивая все с ног на голову, меняя весь смысл нашей ссоры.