Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 15

Прошка снова прыснул.

— Какая? — спросил Давыдов.

— «Не кормить, не злить, денег в долг не давать».

Толстой расхохотался.

— Прекрасно. А тебе, Денис, какой делать? Гусарский? С петельками под усы?

— Мне, — сказал Давыдов, — нужен легкий. Чтобы дамы сперва пугались, а потом интересовались.

— Тут тогда врач нужен, а не личник, — хмыкнул я.

— Вот видишь, — сказал Толстой Давыдову. — Даже мастер, который из беды умеет делать красоту, и тот в твоем случае бессилен.

Давыдов покачал головой.

— Нет, тут не в этом прелесть. Главное ведь что? Личник, выходит, нужен не только раненым. Некоторые лица при дворе сами по себе просят, чтобы их хоть чем-нибудь прикрыли. Для общего спокойствия.

— Иным, — сказал Толстой, — не прикрыть надо, а, наоборот, заклепать намертво. Чтобы рот не открывали.

— А для особо полезных персон можно делать служебный, — подхватил Давыдов. — С окошком, чтобы интриговать, и с замочком, чтобы не лгали без разрешения.

— Вы мне сейчас загубите хорошую вещь, — сказал я.

— Напротив, — ответил Толстой. — Мы ее вводим в широкий оборот. Это и есть настоящая слава мастера, когда мужчины начинают немедленно прикидывать, кому бы еще такую штуку выдать.

Я хотел было отмахнуться, но почувствовал, что мне и самому приятно. Они ведь схватили суть, а самую ее сердцевину. Личник станет вещью, которую другие люди тоже поймут как силу.

— А матушка-императрица, — сказал Давыдов, — небось осталась в восторге?

— Скорее, осталась при дворе, — ответил я. — Уже хорошо.

Толстой довольно хмыкнул.

— Не думал, что можно изобрести новое в твоем ювелирном деле. Ты ж новую штуку родил. А это редко проходит тихо.

— Особенно в Петербурге, — добавил Давыдов.

— Особенно при живых свидетелях, — сказал я.

Личник я и впрямь сделал не зря. Если уж даже эти двое мгновенно поняли, где в нем сила.

Карета еще раз качнулась, взяла поворот и пошла тише. Толстой, который до того развалился с видом человека, довольного и собой, и жизнью, вдруг посмотрел в окно внимательнее. У Давыдова на лице тоже мелькнуло тоже самое выражение.

Я глянул наружу. Экипажи у лестницы, швейцар у дверей, знакомая манера входить и выходить.

Дом Элен.

— Ах ты разбойник, — сказал я Толстому.

Он повернулся ко мне с самым невинным видом.

— Я? С чего вдруг?

— С того. Ты меня сюда привез без предупреждения.

— Конечно.

— И доволен собой.

— Еще бы.

Давыдов уже улыбался открыто.

— Поздно браниться, Саламандра. Приехали.

— Да вижу.

— Не похоже, — сказал Толстой. — По твоему лицу можно подумать, что я тебя к министру финансов привез.

Карета остановилась. Толстой выбрался первым, я вышел следом. Прошка выскочил за мной и сразу завертел головой.

Мы вошли внутрь. На первом этаже в глаза ударил яркий свет. Вокруг табачный дым, разговоры, чей-то смех, звон стекла, шорох шагов, быстрые тени слуг, офицерский говор из глубины комнат. Там уже играли в карты или только собирались играть, спорили о чем-то громко и с удовольствием.

Давыдов при одном взгляде на это оживился еще сильнее.

— О, — сказал он, — да тут мои.

В его голосе прозвучала искренняя радость, причем такая непосредственная, что даже я улыбнулся. Прошка же и вовсе загорелся весь разом. Вот только что стоял сонный, а теперь будто свечку внутри зажгли. Глаза бегали — по лестнице, по людям, по швейцару, по паре гусар неподалеку.

Он очень старался держаться степенно и это было особенно смешно.

— Денис Васильевич, — позвал я гусара, — возьми его с собой.

Прошка быстро повернулся ко мне.

— Меня?

— Тебя.

— А можно?

— Раз уж ты сюда попал, не торчать же тебе у лестницы или в кладовке. Посмотришь на людей. Только смотри глазами, руками никуда не лезь и язык придержи.

— Я и так его держу, — сказал он с видом глубоко обиженного человека.

— Это тебе только кажется.

Давыдов уже положил ему ладонь на плечо.

— Пойдем, братец. Покажу тебе, как взрослые люди портят себе ночь с большим удовольствием.

Прошка посмотрел на меня так, будто я только что подарил ему весь Петербург целиком.

— Ступай, — сказал я. — И разум не потеряй.

— Ни за что!

Он мгновенно прилип к Давыдову, стараясь шагать по-взрослому и не таращиться слишком уж откровенно по сторонам, что, конечно, выходило у него плохо. Пусть видит жизнь, ученик должен расти не в чулане.

Давыдов, уже уводя его, обернулся:

— Верну в целости. Если не выиграет всех в карты.

— Он еще считать как следует не умеет.

— Тем опаснее. Такие чаще выигрывают.

Прошка прыснул, потом спохватился и снова сделал серьезное лицо. Я только головой покачал. Испортят мне ученика.

Мы с Толстым остались вдвоем, и вот тут мое неудобство, прежде слегка размытое общей суетой, стало совсем ясным. Дом, лестница, поздний час, Элен наверху — и я, как дурак, без завалящего подарка.

Толстой, разумеется, все понял.

— Что, братец? — спросил он. — Проняло?

— Отстань.

— Значит, проняло.

— Я просто думаю.

— Вот этого ты не делай, — сказал он. — Уже поздно. Надо было раньше.

— Раньше я был занят тем, что не давал придворным зверям сожрать меня живьем.

— И прекрасно справился. А теперь у тебя задача легче.

— Это с какой стороны?

— С той, что здесь перед тобой всего лишь женщина, которая тебя давно не видела.

Вот этим он попал точнее, чем хотел, потому что именно так я и думал, хоть и не хотел себе в том признаваться. Давно не виделись. Слишком многое за это время накопилось, не было сказано, не было прожито до конца. И именно поэтому я так остро чувствовал пустоту своих рук. Я должен был принести ей что-то, а принес только себя — усталого, взъерошенного после бала.

— Ты сейчас наверное выглядишь хуже, чем у Барклая, — с удовольствием заметил Толстой.

— У Барклая было проще.

— Вот именно! — обрадовался он. — С министрами, великими княжнами и матушками-императрицами ты, значит, ладишь. А как до живой женщины дошло — сразу весь из себя мастер без футляра.

Я поморщился.

— Очень смешно.

— Конечно смешно.

К нам уже спешил слуга, он поклонился и повел нас наверх.

Лестница была мягко освещена, ступени глушили шаги, воздух наверху пах уже иначе, эдаким особым уютом. Из-за одной двери донесся смех, из-за другой — обрывок музыки.

Мы поднялись выше, и я вдруг поймал себя на совсем уже нелепой мысли: а ведь она, наверное, будет рада меня видеть.

Толстой шел рядом и, к счастью, молчал. Не знаю зачем он меня провожал. Может боялся, что я по дороге пропаду?

Мы остановились у двери. Я выдохнул.

Слуга тихо постучал и, когда изнутри ему ответили, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь боком. Нас с Толстым он оставил в коридоре. Так и должно было быть. Ни один порядочный дом не распахивает хозяйку настежь на лестницу, точно лавку на рынке. Слуга исчез за дверью.

Толстой стоял, заложив руки за спину.

Из-за двери не доносилось ни звука.

В голове вдруг совершенно некстати всплыло то простое и неприятное обстоятельство, которое я до сих пор отгонял.

С придворной публикой, с министрами, с великими княжнами — там все было ясно. Там у меня в руках всегда имелся инструмент, камень, личник, какое-то решение. Даже молчание у меня там было с оправой. А сюда я пришел с пустыми руками, как если бы мастер вышел к заказчику без очков, без лупы, без пальцев — с одним только лицом. Ну нельзя к женщине приходить без подарка после продолжительного отсутствия. Ну да ладно. В конце концов, Элен благоразумная и умная девушка, которая все поймет.

Толстой, разумеется, видел мои метания.

— У тебя сейчас такой вид, — сказал он, — будто ты в первый раз понял, что женщины существуют не только для того, чтобы на них хорошо сидели украшения.

— Замолчи.

— Не могу. Это слишком редкое зрелище.