Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 52

Рыжая смотрела на меня, ожидая ответа, и ее лицо было красивой, безжизненной маской. За столом молодой человек снова залился тем же хриплым хохотом, что‑то неразборчиво бормоча блондинке прямо в шею.

Я кивнул девушке, заставляя свое лицо оставаться нейтральным.

– Вина. Красного. Спасибо.

Она тут же повернулась к столу, ее движения были экономными и точными. Я тем временем подошел ближе. Выбрал стул на почтительном расстоянии – как и наказывал слуга. Присел, не прислоняясь к спинке. Спину держал прямой, но не напряженной, руки положил на стол, но не оперся о него.

Рыжая вернулась, держа в руках чистый, тонкий хрустальный бокал. Она налила в него из одного из графинов темно‑рубиновую жидкость и поставила передо мной на стол с легким, едва слышным стуком.

Молодой человек наблюдал за моими действиями, но его пьяный, плывущий взгляд с трудом скользил по моему лицу, по новой, неудобной рубахе, по положению рук.

– Ну вот, – сказал он, удовлетворенно крякнув. – Удобно устроился. Молодец. Пей, не тяни, не церемонься. Выпьем за новолетие! А главное – за твое… хм… освобождение от клейма! Да‑да!

Он сам поднял массивную серебряную чарку, расплескивая темное вино по рукаву дорогого, расшитого камзола. Блондинка быстро и ловко вытерла ему руку маленькой льняной салфеткой, не переставая улыбаться.

Я взял свой бокал. Вино было густым, почти непрозрачным, пахло спелыми ягодами, дубом и чем‑то терпким, пряным.

Сейчас один глоток – для приличия. Дальше – только если будет прямое давление, и то по минимуму. Главное – держать голову холодной, а язык за зубами.

Поднял бокал, кивнул в его сторону коротким, почти незаметным движением головы.

– За новолетие.

Пригубил. Вино оказалось на удивление сладким и одновременно крепким, тепло сразу разлилось по желудку, оставив долгое, терпкое послевкусие. Я поставил бокал обратно на стол, не выпив и трети.

Младший Топтыгин, осушив свой бокал, на какое‑то время забыл про меня, снова занявшись блондинкой, которая умело подлила ему вина, не отвлекаясь от массажа и тихой беседы. Я продолжил сидеть, не особо понимая, что можно говорить в такой ситуации и когда это можно делать.

Спустя пару минут он будто бы заметил полный бокал и вновь поднял тост.

– Выпьем за тебя, Александр! – провозгласил он, взмахнув на этот раз так, что жидкость плеснула на скатерть. – За твое здоровье, за силу твою, за удачу! Чтобы процветал, богател, женщин имел сколько влезет! Уррра!

Он снова осушил бокал до дна, потом шумно выдохнул. Лицо еще больше покраснело. Я выпил еще ровно половину того, что оставалось. Теплая сладость разлилась по горлу.

В этот момент рыжая официантка, стоявшая рядом, вдруг присела боком прямо на мой стул. Ее пальцы легли мне на правое плечо, начали разминать мышцы через ткань рубахи.

– Такой напряженный гость, – прошептала она слишком близко к уху. Дыхание пахло вином и мятой. – Плечи каменные. Видно – силач. Много тренируешься?

Ее рука скользнула ниже, к спине. Движения были уверенными, настойчивыми. Она явно решила, что, раз меня так чествуют, я должен быть важной персоной и обслужить меня – ее прямая выгода.

Я посмотрел на молодого человека. Он полулежал в кресле, рубаха на нем уже была расстегнута почти до пояса, и блондинка, сидя на подлокотнике кресла, лениво водила ладонью по его обнаженной груди и животу. Он смотрел на нас сквозь полуприкрытые веки с пьяным интересом.

Внимание девушки было приятно на физическом уровне – мышцы после постоянных тренировок и того боя действительно ныли, а ее пальцы знали, куда нажимать, хотя я бы предпочел куда более сильный нажим. Ну и подобное внимание от действительно очень красивой девушки тоже, разумеется, приносило удовольствие.

Но подтекст сводил все на нет. Наклонился вперед, будто чтобы поправить чарку на столе, и ее рука соскользнула с моей спины. Затем я повернулся к ней, глядя прямо в глаза. Она улыбалась.

– Спасибо, – сказал ровно, без эмоций, – я сам справлюсь. Можешь не беспокоиться.

Ее улыбка на миг дрогнула, в глазах мелькнуло что‑то вроде обиды или разочарования. Она секунду посидела неподвижно, потом плавно поднялась, отступила на шаг и застыла в ожидании, скрестив руки на груди.

Молодой человек громко рассмеялся.

– Что такое? – прокричал он. – Девчонка не по нраву? Говори, я другую пришлю! У меня их тут целый выводок!

Я покачал головой.

– Девушка прекрасна. Просто я пришел для дела, а не для развлечения. Не люблю это смешивать.

Он закатил глаза, снова засмеялся, но на этот раз звук был более резким.

– Молод ты еще, дружище! Не понимаешь радостей жизни! Если есть возможность и дело сделать, и удовольствие получить – грех не воспользоваться!

Он потрепал блондинку по щеке, та притворно взвизгнула.

– Но раз уж ты такой серьезный птенец… – он внезапно выпрямился в кресле, и его голос, хоть и заплетающийся, приобрел оттенок команды: – тогда с моей стороны будет невежливо не соответствовать. Девки, на выход. Все. Быстро.

Блондинка и рыжая замерли на секунду, обменялись быстрыми взглядами. Разочарование было написано на их лицах слишком явно: такой клиент, да еще в предпраздничный вечер, сулил хорошие чаевые.

Но спорить они не посмели. Молча, почти бесшумно, вышли из‑за стола, прошли мимо меня, не глядя, и скрылись за дверью. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тяжелым дыханием молодого человека. Запах духов и вина теперь казался гуще, почти удушающим.

Мы остались одни. Он сидел расстегнутый, с красным лицом, но его пьяные глаза теперь смотрели на меня более пристально, будто сквозь алкогольную пелену проступило что‑то иное – холодное и оценивающее.

Молодой человек вдруг откинулся в кресле и провел ладонью по лицу. Движение было резким, почти грубым.

– Прости за этот цирк, – сказал он, и голос звучал уже иначе – ниже, четче, без хрипоты. – Иногда приходится быть пьяным. Особенно когда вокруг много глаз. И когда нужно, чтобы определенные люди думали о тебе именно как о пьяном бездельнике.

Он поднял руку, странным жестом зажал ладонью нос и рот, зажмурился. Мышцы на шее и плечах напряглись, будто он поднимал невидимую тяжесть. Он замер.

В комнате резко похолодало. Не постепенно, а сразу, будто я окунулся в прорубь. Воздух стал леденющим, сырым. У меня изо рта вырвался пар – белый, густой. Я непроизвольно вздрогнул.

От тела молодого Топтыгина повалил пар другого цвета: бело‑коричневый, мутный, густой. Он выходил клубами из‑под расстегнутой рубахи, со лба, из рукавов, окутывая фигуру дымчатым ореолом.

И вместе с ним по комнате ударил запах. Резкий, едкий, концентрированный – чистый спирт, перебродившее зерно и что‑то еще, горькое, как аптечная настойка. Запах был настолько сильным, что у меня защипало в носу и слегка заслезились глаза.

Так продолжалось около минуты. Он сидел недвижимо, статуей, только пар клубился вокруг него, а холод сгущался, заставляя дерево стола слегка потрескивать. Потом он резко, с хриплым звуком выдохнул, убрал руку от лица и открыл глаза.

Запах в комнате теперь стоял невыносимый. От него першило в горле. Впрочем, затем Топтыгин взмахом руки послал поток холодного воздуха к слегка приоткрытому окну, полностью распахнув его, и в помещение устремился свежий воздух зимней ночи.

И сам он выглядел совершенно иначе. Краснота сошла с лица, оставив лишь легкую здоровую бледность. Глаза, еще минуту назад мутные и блуждающие, стали ясными, с острым, оценивающим взглядом, который мгновенно замечал каждую деталь.

В движениях, когда он поправил рубаху и откинул со лба черную прядь волос, не осталось и намека на пьяную неуверенность или разболтанность. Каждое действие было экономным и точным.

– Еще раз извиняюсь за вонищу, – сказал он, и голос был теперь полностью трезвым, даже немного усталым. – Дух гонять через легкие и поры – эффективно, но неэстетично. Зато быстро. Минута – и ты чист.