Укоренение. Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку - Вейль Симона - Страница 3
- Предыдущая
- 3/11
- Следующая
…Я чувствую какую-то растущую внутреннюю уверенность, что есть во мне что-то вроде золотого запаса, который надо передать. Но только и опыт, и наблюдение за моими современниками все более убеждают меня в том, что никто не хочет его принять.
Это цельный слиток. То, что прибавляется к нему, сливается с остальным. По мере того как слиток растет, он становится всё компактнее. Я не могу раздать его по кусочкам.
Чтобы его воспринять, требуется усилие. А усилие – это ведь так утомительно!
Некоторые смутно чувствуют: «в этом что-то есть». Но им кажется достаточным наградить мой интеллект парой-тройкой хвалебных эпитетов, и на этом их совесть успокаивается. И затем, слушая меня или читая написанное мной, с тем же поспешным вниманием, с которым они относятся ко всему на свете, и внутренне сразу все для себя решая окончательно, реагируют на каждый клочок мысли, по мере того как он является: «с этим я согласен», «а вот с этим не согласен», «это потрясающе», «а вот это полная чушь» (последняя антитеза принадлежит моему начальнику). И, подведя черту: «все это чрезвычайно интересно», переходят к другой теме. Они не утомились.
Чего тут ждать? Я уверена, что и самые горячие христиане среди них не больше концентрируют внимание, когда молятся или читают Евангелие.
С чего мне предполагать, что в другом кругу было бы лучше? Я уже знакома с некоторыми из этих других кругов.
Что до потомства, то ко времени, когда народится поколение, наделенное мускулами и мыслью, печатные труды и рукописи нашей эпохи уже, несомненно, исчезнут материально.
Это меня ничуть не огорчает. Золотая жила неисчерпаема.
Что же до практической неэффективности моих письменных усилий, с тех пор как мне не доверили задачу, которой я желала бы [17], – это или что-либо другое… (я, впрочем, не представляю себе возможности чего-либо другого) [18].
Так пишет Симона матери 18 июля 1943 года, за месяц до смерти, вполне сознавая и свой скорый конец, и полную ненужность своих советов людям, взявшим на себя ответственность за освобождение и послевоенное восстановление родины. На больничной койке она продолжает, сколько хватает сил, дополнять и редактировать рукопись «Укоренения». Таким образом, работая во имя сегодняшнего и завтрашнего дня, она пишет одновременно и для неопределенно-далекого будущего, вполне допуская, что, когда это будущее придет, написанное ею «уже исчезнет материально».
Одним словом, Симона обращается к нам – ко мне и к тебе, читатель. Даже если мы отвергнем написанное или забудем вскоре после прочтения. С золотой жилой ничего не случится. Значит, ее отроют еще век или тысячелетие спустя.
Засесть за работу Симону побудило прямое поручение руководства «Сражающейся Франции» в лице Андре Филипа, комиссара по внутренним делам и труду, и Рене Кассена, комиссара юстиции в аппарате де Голля. В целях идеологического обоснования антинацистской борьбы, а также в качестве направления будущего государственного строительства и социальной политики в освобожденной стране, «Сражающейся Франции» требовался проект новой Декларации прав человека, которая должна была прийти на смену Декларации прав человека и гражданина 1789 года, отразив исторический опыт ХХ века – века мировых войн, тоталитарных режимов и средств массового уничтожения людей. Эта задача была поставлена перед группой юристов-профессионалов с известными именами. Симона среди них выглядела лишь умной чудачкой; не имея ни докторской степени, ни опыта преподавания в вузах, она все же обладала ценным в глазах коллег багажом: опытом участия в профсоюзной деятельности тридцатых годов. По мысли одного из ведущих законоведов «Сражающейся Франции» Феликса Гуэна, текст новой редакции «Декларации прав человека» предполагалось дополнить «декларацией обязанностей». Среди тех, кого подключили к работе над этим разделом, была и Симона. Ее участие продлилось недолго: 9 января 1943 года она была принята в состав «секции реформы государства», а после 20 февраля ее имя уже не встречается в протоколах заседаний. Либо ее перестали приглашать, либо она перестала приходить на них сама, а коллеги, с облегчением вздохнув, молчаливо согласились с ее отсутствием. То, что законоведы «Сражающейся Франции» во главе с Рене Кассеном в конечном счете (уже без участия Вейль) выработали, вылилось впоследствии, уже после окончания войны, в документ, выходящий далеко за пределы национальной проблематики. Речь идет, ни много ни мало, о Всеобщей декларации прав человека, принятой на третьей сессии Генеральной ассамблеи ООН 10 декабря 1948 года. Международный коллектив юристов, трудившийся над ее подготовкой, возглавил все тот же Рене Кассен. Наработки, легшие в основу этого международного документа, немалой частью были сделаны именно там, в лондонском офисе на Хилл-стрит, в 1943–1944 годах. Можно сказать, что в лице Кассена и его помощников Франция, как впервые в XVIII веке, претендовала исполнить свое осознанное еще тогда призвание: «долг мыслить за весь мир, определяя для него, что есть справедливость» [19]. Но Симона понимала то, в чем заключается этот долг, решительно не так, как ее коллеги. Она представила альтернативный взгляд на проблему в целом, практически исключавший какие-либо операции с понятием «прав человека».
Понятие прав связано с понятиями раздела, обмена, количества, – писала она. – В нем есть что-то от сферы торговли. Само по себе оно заставляет вспомнить судебный процесс, иск. Права заявляют себя не иначе как тоном претензии; и как только этот тон усваивают, тут же рядом, прямо за ним, встает и готовая их подкрепить сила, – иначе они будут лишь предметом насмешки. Есть некоторое количество понятий – все они относятся к одной и той же категории, – которые сами по себе полностью чужды сверхъестественному, находясь при этом немного выше грубой силы. Говоря языком Платона, все они связаны с повадками коллективного Зверя, сохраняющего кое-какие следы укрощения, произведенного сверхъестественным действием благодати. Когда эти следы не возобновляются постоянно через возобновление этого действия, когда они – лишь пережитки, то по необходимости зависят от капризов Зверя. Понятия прав, личности, демократии принадлежат именно к этой категории [20].
Ни понятие обязанности, ни понятие права неприложимы к Богу, причем для понятия права это еще бесконечно менее приемлемо, чем для понятия обязанности, – ибо понятие права бесконечно дальше отстоит от чистого блага. Оно смешано из блага и зла, ибо обладание правом подразумевает возможность воспользоваться им как во благо, так и во зло. Напротив, выполнение обязанности всегда, безусловно, есть благо во всех отношениях. Вот почему люди 1789 года совершили поистине катастрофическую ошибку, выбрав в качестве вдохновляющего принципа понятие права [21].
Такая позиция не оставляла надежд на возможность плодотворного сотрудничества с членами комиссии. Противоречие усугублялось тем, что позиция Симоны с самого начала была заявлена в полемическом тоне. Она покушалась на признанные авторитеты. Главным из этих авторитетов был известный католический философ Жак Маритен, чью теорию прав человека Андре Филип предполагал положить в основание своей законотворческой инициативы. Незадолго до того вышедшая в Нью-Йорке книга Маритена «Права человека и естественный закон» была воспринята Филипом, верующим-протестантом, как ясное, концентрированное, вписанное в европейскую традицию и отвечающее современным запросам выражение христианского взгляда на эту тему. Совсем не так отнеслась к мысли Маритена Симона Вейль. На вопросы о том, что считать христианским взглядом, что считать европейской традицией и что считать современными запросами, она отвечала решительно иначе. О сути непримиримого различия в подходах обоих читатель может осведомиться в сопроводительной статье к переводу «Лондонской записной книжки» Симоны в четвертом томе ее «Тетрадей». (Там же имеется более подробный рассказ об обстоятельствах пребывания Симоны в Лондоне, который повторять здесь представляется излишним.)
- Предыдущая
- 3/11
- Следующая
