Эмиссары. Прекрасная эпоха - Клима Алиса - Страница 5

– Упорство стоило м-мне дружбы со старым-добрым Б-бенуа, – подхватил изрядно разморенный Бакст, и все загалдели и выпили за Дягилева, а следом – и за Бенуа.

Мария почему-то вздрогнула, когда Романов, продолжая что-то обсуждать с мужчинами, положил руку на спинку ее стула. Вроде обычный жест – ничего особенного. Он даже не касался ее. И, скорее всего, не заметил, как сделал это, увлеченный разговором и немного охмелевший. Но она внезапно ощутила его физическую близость, гораздо большую, чем когда они, обнаженные, встретились в будуаре Le Chabanais[49]. По телу пролетел электрический разряд, заставивший каждую клетку трепетать в необъяснимом предвестии чего-то, чего быть не могло.

Она непроизвольно распрямилась и немного беспомощно взглянула на Романова.

– Подлить вам лимонаду? – непринужденно, хоть и несколько вкрадчиво спросил он, почувствовав на себе ее взгляд. И убрал руку со спинки стула. – Может, заказать parfait или blanc-manger?[50][51]

Мария замотала головой. Устав от долгого ужина, притихла и рассматривала людей за столом, удивленная ответным импульсом своего тела на обычный жест. Уверенным и вальяжным движением руки Романов, казалось, заявил больше на нее притязаний, чем Шаляпин всеми поцелуями. Но ведь эти грезы отражали всего-навсего ее восприятие, а вовсе не являлись тем, что Романов вкладывал в свой жест. Он не имел в виду, вероятнее всего, ничего. А она наделила действие придуманным ею намерением. Значит что, она этого ожидала? Но раз она ожидала, то предполагала, что он сделает. То есть, угадала его желание. Выходит, Романов хотел?.. Но как же такое возможно?!.

Мария с удивлением наблюдала течение своих абсурдных, отчасти пьяных размышлений на фоне продолжающихся спазмов в ее будто пробудившемся от удара блиставицы теле.[52]

Она поймала пристальный взгляд на нее Нижинского. Он тотчас сместил фокус на Стравинского, сохраняя непроницаемость, близкую к кататонии.

А вокруг все галдели люди, ничего не замечая. Или, как и она, делали вид, что не замечали.

К концу ужина условились, что Романов приедет к открытию сезона в Лондон. Дягилев обещал представить его леди Рипон, своему «доброму ангелу-хранителю» в Англии.

Закончили поздно.

Шаляпин покидал ресторан со Стравинским и Бакстом, и Дягилев шутил, что не желает прочитать в «Матэн» утром, что этих троих заметили в районе Пигаль в компании юных барышень полусвета. Романов смутился, ибо плас Пигаль отныне напоминала ему только о ночи с «Синим божеством».

Долго и горячо прощались. Наконец расстались.

Стравинский шел по дорожке, нахохлившись и поджав плечи; Бакст – забавно подпрыгивая и активно жестикулируя, а Шаляпин – вразвалку походкой Сусанина, пропевая на весь парк фразы из партии, чем вызывал дружные возгласы и аплодисменты спутников. Нижинский покорно брел хрупкой тенью рядом с Дягилевым. Тот, напротив, вышагивал чинно, как крот из «Дюймовочки», величаво размахивая тростью, выдвинув вперед животик и забавно покачивая головою.

Мария покусывала губы, провожая взглядом предмет своей страсти. От Романова не ускользнуло ее разочарование. Оно и ясно: «Видит око, да зуб неймет». Кому такое будет по душе? Премьер будто не замечал направленной на него симфонии чар умелой Сирены.

Уловив исчезновение магии вечера, Романов предложил пройтись пешком по парку, дабы вытравить напрасные сожаления и вернуть торжество радости, возникшее за ужином ранее – ходьба останавливала тревожные мысли. И они пошли через Булонский лес.

Совсем уже в ночи взяли фиакр: Мария пожелала прокатиться «с ветерком», и Романов доставил ее на авеню Рапп. Проводил до двери. И сонная Аля впустила их в дом.

На удивление она без передышки не трещала. И, вопреки плану Романова откланяться, все вместе провели за приятным чаепитием под теплой настольной лампой еще целый час.

Остывший ветерок изредка врывался через открытую мансардную дверь. Неспешный тихий разговор за столом окончательно сделал Романова счастливым на всю ночь.

Вернулся домой к трем утра. Буйные друзья-квартиранты – улан Бухаров и казак Варнава, вероятно, спали, что Романова весьма порадовало. Он долго лежал в постели без сна. Душа трепетала. В конце концов, что бы ни случилось впереди, ему ведь повезло.

Соприкосновение с этими необычными людьми с каждым днем приносило все больше вдохновения, даже не от сопричастности чему-то прекрасному, а от созерцания человеческой красоты и созидательной энергии, производимой с самозабвением и видимой легкостью. Словно они «пили из Кастальского ключа»[53], а ему посчастливилось любоваться чудом и благодарить за возможность изредка ловить его свежие капли.

Первое выступление «Русских сезонов» в Лондоне состоялось 21 июня 1911 года в театре Covent Garden, членом попечительского совета которого был супруг маркизы Рипон, «началось с участия в коронационных торжествах и прошло блестяще»[54]. Газета The Daily Mail по этому случаю опубликовала лестную заметку[55].

«В тот же год леди Рипон переделала свой бальный зал в Кумбе в прекрасный маленький театр. Бакст оформил его в своих излюбленных тонах – синих[56] и зеленых, он был первым, кто осмелился соединить их на сцене. С тех пор «синий Бакст» вошел в моду и пользовался невероятной популярностью ‹…› Маленький театр использовали и для другой цели – леди Рипон устроила там костюмированный бал ‹…› Небольшая группа с Дягилевым во главе пришла рано, хозяйка еще не спустилась. Сквозь открытую дверь проглядывал мягкий, чуть затуманенный росистый вечер великолепного июля. Белая балюстрада веранды, французские партеры внизу, склоненные ивы в конце аллеи и кусочек неба, потемневший от наступающих сумерек ‹…›

Несколько кратких мгновений тишины и покоя в бурном водовороте дней и месяцев; все разрозненные дары рога изобилия жизни собрались в одно несметное богатство»[58].

Несмотря на условную родственность культур, было мало надежды, что чужеземца примут «всерьез до тех пор, пока какой-нибудь заслуживающий доверия поручитель не представит его тебе. Если же представление сделано должным образом, вы не найдете более верной в своих привязанностях страны, чем Англия ‹…› Возможно, у «Русского балета» были шансы добиться успеха только благодаря собственным заслугам. Тысячи людей посмотрели бы его спектакли в варьете, сидя в удобных креслах и наслаждаясь ароматом дорогих сигар. Они донесли бы приятные ощущения до дверей театра и в ожидании собственных автомобилей стали бы делиться своими впечатлениями от Русского балета: «А этот парень со смешной фамилией здорово прыгает, не правда ли? Довольно забавно!..» – и это был бы совершенный предел, потолок, о который бы многие годы, старея и слабея от тщетности, бился бы талант Русского балета».

Поэтому «леди Рипон понимала, что первое выступление должно непременно состояться в «Ковент-Гарден», и ей удалось это организовать».

На самом же деле Рипон видела ситуацию «Русского балета» гораздо шире: талант не может состояться без самоотверженной поддержки ценителей. Далеко не всегда таланту следует всучить удочку и научить ловить рыбу. Зачастую надо рыбу просто дать. Греховно тратить бесценное время избранного на бесплодное сидение с палкой у водоема в тот момент, когда тот обязан творить. Смысл всей его жизни – в рождении шедевра, а не в унылом созерцании дохлого поплавка.