Эмиссары. Прекрасная эпоха - Клима Алиса - Страница 10

Несмотря на «странности», амплуа свирепого и безжалостного Чародея было оборотной стороной любезного, великодушного и даже плаксивого «дядюшки» – проявлениями кипучего темперамента и, вероятно, излишней подвижности принципов, о чем он сам писал мачехе.

Кроме того, «спешка жить», отмеченная режиссером труппы Григорьевым, объясняла нежелание Дягилева затрачивать усилия на управление отношениями. Последний видел свою миссию не в том, чтобы устроить жизнеспособную систему, а в том, чтобы ошеломить зрителя.

Подчинял этому все, даже – а, может, в особенности, – свою личную жизнь. И оценивал деятельность и ее плоды отнюдь не во имя подведения каких-то промежуточных итогов, чего требует любая система, нацеленная на долгое существование, а во имя поиска нового направления, задумки, спектакля, восторга.

Мог ли он всерьез при такой жизненной философии найти время на копание в душах сотрудников и даже друзей? Похоже, Дягилев вообще уверовал, что тратить на это время не имел права. Воспринимал иначе свое предназначение.

Чтобы лучше узнать его, необходимо ответить на вопрос, заданный Мамонтовым[98] самому себе еще в 1896 году, когда тот «встретился с Сережей Дягилевым: «На какой почве вырос этот гриб?»[99]

В 1855 году Павел Дмитриевич и Анна Ивановна Дягилевы, дедушка и бабушка Сережи, сняли особняк Рубинштейна[100] в Петергофе. И как раз в тот год случилось странное… Павел Дмитриевич, уехав в город за деньгами, на несколько дней пропал из виду. Встревоженная Анна Ивановна помчала в Петербург и выяснила, что к Павлу Дмитриевичу приезжал «чудаковатый монах». Они вместе исчезли в неизвестном направлении.

В Петергоф измученный мытарствами и исхудавший отец семейства вернулся через две недели, не пожелав открыться о паломничествах. Кончилось тем, что вскоре «Павел Дмитриевич заболел, или по крайней мере состояние его признано было за психическую болезнь. Выразилась она тем, что он никого не хотел видеть, даже детей, одну только жену допускал к себе ‹…› Пароксизмы волнения доходили у него до неистовства. Анна Ивановна заставала его иногда в забытьи, распростертого на полу перед образами в позе распятого. Несколько раз в исступлении он принимался глотать перламутровые иерусалимские крестики и образки, изломав их на кусочки. Она вытаскивала их у него изо рта»[101]. Мачеха Сережи Елена Дягилева-Панаева говорила, что состояние оставалось недолгим, да вот сделало Павла Дмитриевича «другим человеком».

Дягилев, несомненно, унаследовал в той или иной степени необычный нрав и творческий способ мышления и восприятия мира от неординарного предка. Играли ли гены главенствующую роль в его превращении из провинциала в первого русского, а затем мирового импресарио?

На фоне «нормальных» людей, то есть людей в целом неинтересных, боязливых, посредственно мыслящих и вяло действующих, он казался странным, а кому-то – страшным. В Средние века ведающих людей сжигали на кострах, а в веке двадцатом им платили за сопровождение семьи немалые деньги, приглашая в высший свет. В обществе всегда соседствовали первобытная боязнь инаковых и непреодолимая к ним тяга.

Мать Вацлава в начале знакомства с Дягилевым советовала сыну быть осторожнее. «Есть в нем что-то угрожающе. Этот человек приносит несчастье, даже птичка чувствует это»[102], – говорила она после того, как живущая в доме Нижинских маленькая птаха, летавшая свободно по дому, растопырила крылья и набросилась на ошарашенного Сергея Павловича во время первого чаепития. Бронислава считала, что пичугу напугал монокль Дягилева, но Элеонора узрела дурной знак, а в Дягилеве – нечто опасное, даже демоническое.

Тогда куда же делся демонизм, когда Дягилев, беспредельно привязанный к своей собственной «Арине Родионовне» – няне Дуне[103] – привез ее в Петербург и считал всю жизнь членом семьи?[104] Да и забота о младших сводных братьях добавляла к портрету холодного импресарио совершенно иные, трепетные и теплые штрихи.

Не исключено, что многие наделяли Дягилева дьявольщиной потому, что при всех его рассудительности и чутье он внезапно мог впасть в иррациональное состояние, как случилось некогда с дедушкой. Если Дягилев нередко и совершал «ошибки и даже безумия, то это значило, что его увлекали страсть и темперамент, две силы, господствовавшие в нем»[105].

Приход Дягилева в искусство не был ни случайностью, ни следствием генетики. Он вырос в большой гостеприимной семье, где коллекционировали живопись, учили языки и придавали искусству важнейшее значение в создании наполненности и целостности жизни и быта. В доме запрещались карточные игры, их заменила игра на фортепиано.

По всей видимости, несколько дилетантская, и все же художественно-образовательная, почва семьи сделала возможным для Дягилева впоследствии использовать в искусстве интуицию, а не фундаментальные знания. Оттуда выросли и интерес ко всему новому, и принятие любых привлекательных для души – или публики – форм. Этот принцип сам он озвучил так: «Из-за того, что Рембрандт хорош, Фра Беато не стал ни лучше, ни хуже»[106].

Художественный вкус юности менялся, как менялась вокруг жизнь. Вместе с молодым русским обществом, совершавшим гигантский скачок из крестьянской общины в промышленность, Дягилев искал применение недюжинной энергии, нащупывал новые высказывания в искусстве, которое его неумолимо влекло.

Однако не Дягилев породил «новое искусство», новые формы, а меняющаяся среда обитания породила Дягилева. Вся христианская цивилизация стояла на пороге культурной революции. И эти мятежные ветры словно вырывали новое в искусстве из прокрустова ложа классицизма XIX века. Время на стыке эпох, на границе столкновения прежнего и грядущего, хрестоматийного и нарождающегося удивляет людей то мертвенным застоем, то фонтаном адреналина. Маятник все еще качался…

Семья Дягилева, конечно, внесла определенный вклад в его формирование, как и генетика. Да что они в сравнении с ее величеством культурой?

Шаляпин, ярко сиявший на небосклоне «Прекрасной эпохи», вырос в совершенно противоположной дягилевской среде – в страшной бедности, побоях и всех прочих неблагополучиях. И все же каким-то образом зацепил что-то совершенно иное, не свойственное отдельному человеку в его обыденном поведении внутри этой среды, а свойственное всем людям сразу. То есть он зацепил не частное, а общее – народное

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.