Книга вины - Чиджи Катрин - Страница 4

Она обернула кубик фольгой, а отец зажег свечу и окунул в пламя швейную иголку. Наблюдая за горячим язычком, который мерцал и извивался вокруг острого кончика, Нэнси не могла понять, горят у нее уши или замерзают.

– Это зачем? – спросила она, но родители просто улыбнулись и сказали, что потом она поймет: это того стоит.

Отец помахал иглой в воздухе, остужая, и мать поднесла ее к уху Нэнси:

– Что-нибудь чувствуешь?

– Нет, – ответила Нэнси, хотя ее грудь была полна крошечных крылатых созданий, отчаянно рвущихся наружу, – колибри, пчелы, мухи.

– Теперь ты должна посидеть совершенно неподвижно, – сказала мать. – Не шевелись.

– А если мне нужно чихнуть?

– А тебе нужно чихнуть?

Создания бились о ребра, царапали горло кончиками бешено колотящихся крыльев.

– Нет. Но для чего иголка?

– Ты и моргнуть не успеешь, как все закончится. А теперь не двигайся.

Она ощутила не боль. Не боль как таковую, скорее тянущее чувство, как будто ткани ее тела смещались и расходились. А уже потом пришла боль.

– Не двигайся! Тихо! – Мать вытащила иглу, и на запястье у нее была кровь, и отец протянул ей сережку, и она вставила ее в ухо Нэнси. – Вот, проще простого.

Отец улыбался и кивал:

– Видишь? Мы же говорили.

– Я не хочу вторую, – сказала Нэнси.

Родители переглянулись.

– Да что ты, зайка! – воскликнула мать. – Ты же не можешь ходить с одной сережкой!

– Это будет смотреться глупо, – согласился отец. – Кособоко и по-дурацки.

– Я не хочу! – повторила Нэнси.

Но мать уже прикладывала лед к другому уху.

Когда все было готово, родители отошли в сторону и взглянули на нее так, как они часто это делали. Что-то взвешивая, обдумывая. Как бы оценивая ее.

– Ну посмотри, Марджори, – сказал отец чуть погодя. – Кажется, у тебя вышло идеально.

– Идеально, – откликнулась мать и сфотографировала Нэнси.

Всю жизнь мы мечтали узнать побольше о деревне за рекой. Из нашей угловой спальни открывался вид на вересковые пустоши, леса и Эшбридж за ними, где часовая башня показывала четыре разных времени на четырех синих циферблатах, а над красными крышами возвышался церковный шпиль. В дождливые дни глиняная черепица блестела, как мокрые листья, а зимой из труб поднимался дым, и мы представляли, как огонь в очагах окутывает семейства теплом и уютом. Еще совсем маленькими мы спрашивали матерей, почему нам туда нельзя, а они отвечали, что мы очень уязвимы и что у нас слабое здоровье. Если выйти за ворота, есть риск чем-нибудь заразиться от жителей деревни, а это может оказаться опасно. Таково было правило.

Но потом, весной семьдесят восьмого года, все изменилось: при условии, что мы хорошо себя чувствуем, нам разрешили сопровождать матерей, когда им нужно в банк или на почту, или когда, накопив денег, они хотят побаловать себя новым выпуском “Женского мира”, или когда собираются купить нам новую обувь, потому что растем мы как на дрожжах. Таково было новое правило, пришедшее на смену старому.

Мы не могли в это поверить. Мы спросили Утреннюю маму, кто именно разрешил нам ходить в деревню – не она ли?

Нет-нет, сказала она, у нее нет таких полномочий.

Значит, доктор Роуч?

Нет, ответила она, точно не доктор Роуч. Таково решение правительства, хотя она сомневается, что это правительство надолго останется у власти.

Значит, новое правительство может опять вернуть прежнее правило?

Вполне вероятно, сказала она.

А пришлет ли новое правительство других мальчиков в “Капитана Скотта”? Чтобы мы не были последними?

Она не знает. Она не умеет заглядывать в будущее.

Сначала мы нервничали – боялись, что подцепим что-нибудь от деревенских. Но Утренняя мама заверила нас: пока мы хорошо себя чувствуем и сохраняем правильный настрой, никакой опасности нет. И до чего удивительными были эти первые прогулки! Как странно было видеть нашу каменную стену с другой стороны и оставлять приют позади, шагая с Дневной мамой по узкой дороге! Мы вздрагивали, услышав приближение машины, но она замедляла ход, объезжая нас, а водитель с озадаченным видом косился из окна. Дневная мама говорила не обращать на него внимания. Мы вприпрыжку бежали вдоль живых изгородей, мимо сонных коров и пугливых пони, рассекавших хвостами зеленый воздух, мимо дикой яблони с огромным дуплом в сердцевине, хотя оно и не мешало ей расти, а потом переходили каменный мост, отделявший нас от деревни. В витринах на главной улице мы видели целые свиные туши и огромные банки сладостей, манекены в настоящей одежде, но с нарисованными волосами, жестянки с рисовым пудингом, выстроенные неустойчивыми пирамидками, а в витрине булочной – механического человечка в белом фартуке и белом колпаке, который кивал головой и постукивал по стеклу деревянной ложкой. Но хотя мы были местными – в конце концов, мы прожили в Эшбридже всю жизнь, – деревенские так и не прониклись к нам симпатией: когда мы здоровались, они скупо кивали, школьники в нарядной форме пихали друг друга локтями и таращились на нас во все глаза, а лавочники пресекали большинство попыток завязать беседу. Один мужчина торопливо перевел свою дочь на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи с нами, а когда она сказала, что мы выглядим вполне обыкновенными, буркнул: “Они не такие, как мы”. Другой мужчина сказал своей жене: “Скоро они еще и потребуют право голоса. Право вступать в брак. Помяни мое слово”. А Лоуренс вскоре усвоил, что лучше не пытаться гладить чужих собак.

– Будьте выше, будьте выше всего этого, – говорила нам Дневная мама. – Вы в сто раз лучше их.

Только булочник мистер Уэбб был с нами дружелюбен: перед закрытием клал в пакет еще одну булочку с кремом и спрашивал, есть ли у меня подружка, потому что как же такой красивый парнишка и без подружки? Утренняя мама сказала, что он чудак и немного тронутый, но я думал, что он добрый.

Очень редко, если матери были заняты – и если мы чувствовали себя хорошо, – нам позволяли самим отправиться в деревню по мелким поручениям, предварительно взяв с нас обещание вести себя безупречно. То Дневной маме требовались пуговицы или моток резинки, то она объявляла, что за примерное поведение мы заслужили пирог с патокой или пирожное с заварным кремом. Бывало, Утренняя мама вдруг обнаруживала, что кто-то заварил последний пакетик чая, тем самым лишив чая остальных, и нужно было исправить это прискорбное положение.

Я помню, как в первый раз отправился в деревню один, это было в самом начале лета семьдесят девятого. К власти действительно пришло новое правительство, и мы с братьями боялись, что нам запретят выходить на прогулки, но дни шли и ничего не менялось. Отлично, сказали мы, потому что возвращение к прежним правилам казалось невыносимым. Когда Дневной маме понадобилась проволока для новой икебаны, она дала мне денег и попросила не мешкать. Я завернул монеты в носовой платок, засунул поглубже в карман, чтобы не выпали, и отправился в путь. Под живой изгородью уже созревала земляника, и я съел все, что только сумел найти, тщательно осматривая каждую ягоду – нет ли долгоносиков. Пальцы я вытер о траву, а не о брюки, это было бы неосмотрительно и доставило бы Дневной маме еще больше хлопот, когда у нее их и так достаточно.

На главной улице две молодые матери катили своих младенцев в сверкающих белых колясках и смотрели на меня так, словно никогда раньше не видели ни меня, ни моих братьев. Поравнявшись с ними, я услышал, как одна шепнула:

– Жалкое создание. Даже не знает, что такое любовь.

– Еще бы! – отозвалась вторая. – Они не способны чувствовать, как мы.

Это они про меня? Я – жалкое создание? Мне захотелось догнать их и сказать: да, пусть мы сироты, пусть мы иногда болеем, но мы знаем, что такое любовь. Прекрасно знаем. У нас целых три матери. Три! Кто еще может таким похвастаться? Но вступать в разговоры с теми, кто не был связан с нашими поручениями, нам запрещалось.