Оторва 9 (СИ) - "Ортензия" - Страница 3

Фурор не получился. Оказывается, все знали, что со мной всё в порядке: Каренин, гад, выболтал. Держал связь с Натальей Валерьевной, и она ему про меня докладывала каждый день. А он, разумеется, на вечернем построении ставил весь лагерь в известность.

С Натальей Валерьевной вообще кино произошло. Она за мной в Крым прискакала и ехала в такси на автовокзал, когда таксист упёрся в ленточку, которой перегородили площадь, и присвистнул, указывая на огромный вертолёт. И, как она сама мне потом рассказывала, сразу решила, что без меня такое событие не могло произойти. Даже изначально мысль пришла в голову, что это я управляю крылатой машиной. Вылезла из автомобиля, и первое, что услышала, когда шум винтов стал тише, — голос Бурундуковой, которая обещала кому-то палец сломать, если он ей ещё раз в рот ложечкой полезет.

А что мне оставалось? Этот лор напялил на голову круглое зеркало и стал выглядеть как натуральный циклоп. Мало того, что последние десять минут молоточком махал у меня перед носом и просил за ним следить, так уже когда меня выгрузили, попросил открыть рот и полез чайной ложечкой мне в горло. Да я ему руку готова была сломать! Уже нормальные врачи появились, а он мне ложечкой…

То, что Наташа оказалась случайно в момент моей пересадки из вертолёта в карету скорой помощи, я, разумеется, ни на йоту не поверила. Правда, и удивилась, как работники КГБ, не имея нормальных средств связи, ну хотя бы мобильников, так быстро связывались между собой. Фантастика!

Когда Наташа на следующий день озвучила мне предложение, первым делом хотела послать её, но, поразмыслив минуту, сообщила ей свои хотелки. Чтобы отказ был не с моей стороны, потому как ни минуты не сомневалась, что в Москве, когда прочитают то, что я надиктовала, в лучшем случае решат, что Бурундуковая сбрендила, и откажутся от своей задумки.

Но Наташа выслушала меня с серьёзным выражением лица. Записала на листах все сто двадцать пунктов с небольшим и пообещала, что для начала какая-то часть будет выполнена. Мне даже пришло в голову, что нужно было попросить самолёт в личное пользование, чтобы уж точно отстали от меня.

Во всяком случае, я отбила себе время до конца августа, раз уж раньше, в принципе, была не нужна, и настояла на том, что мне нужно вернуться в Кишинёв. Я хоть записку оставила дома на столе, что нахожусь на слёте, и мама, разумеется, получила бы подтверждение от родителей Люси, но не простившись умотать в Москву — это точно не про меня.

Поэтому из больницы уехала на слёт одна, помахав ручкой Наташе из окна автобуса.

В лагере даже во сколько я приеду, всем было известно. Обступили со всех сторон и интересовались состоянием. Сдуру сказала, что всё отлично, и на меня по очереди стали вешаться все девчонки, да и некоторые ребята. Даже Викторс горячо потряс мою руку и чмокнул один раз в щёку. А потом с гордостью заявил, что он честно покаялся перед всем честным людом на построении о своём неблаговидном поступке.

Люся потом доложила, что за это его ещё больше стали уважать, а многие завидовали, что он проиграл самой Бурундуковой. Той самой, которая чуть ли не гроссмейстер.

А Каренин, гад, два раза. Пока меня не было, ошивался в лагере, а когда приехала, опять отсутствовал. Правда, мне сразу доложили, что он будет после восьми вечера, ну так это ещё четыре часа терпеть нужно было.

Хоть полковник «понимашь» оказался на месте. Растолкал всех своим могучим животом и по-брежневски отчмокал. Сигаретами от него не пахло, был трезвый и бровями в глаза не лез, так что мне понравилось.

Люся от меня вообще не отходила. То плакала, то смеялась и старалась держать за руку, словно я, как фея, могла внезапно растаять в воздухе.

И что было приятно: в рюкзак мой никто не залез за эти дни и до наград не добрался, а то, вероятно, меня бы точно качать начали. И так поступило пару раз подобное предложение. Едва отбрыкалась, заявив, что этого делать точно нельзя. Врачи не рекомендовали.

Форма на мне была опять новенькая, Наталья Валерьевна расстаралась. Хотела в магазине готовой одежды что-нибудь приобрести, но я сразу отнекалась от такой радости и предложила раздобыть военную форму и нитки, что она и сделала. Ну, а мои многострадальные туфельки с новым каблуком в этот раз обошлись лёгким испугом.

А иначе так и стояла бы в какой-нибудь облезлой одежде, так как меня даже в душ не хотели отпускать. Тем более я сорвала послеобеденные плановые соревнования.

Как мне сказали, учитывая, что до конца слёта осталась всего лишь неделя, практически все виды спорта плавно перетекли в полуфинальное состояние.

Только после объявления об ужине по громкоговорителю мне удалось забраться под холодную струю воды и смыть с себя остатки больничных запахов и дорожную пыль. Ещё раз порадовалась, что ещё в там избавилась от критических дней и чувствовала себя вполне сносно.

До кухни добралась, когда все почти закончили есть, но никто из нашего отряда из чувства солидарности с места не сдвинулся, пока и я не поела. Даже Гольдман перестала поглядывать на меня надменно. Вернее, она думала, что смотрит так. А я её не просвещала, что для начала ей ростом нужно до меня дорасти, а уж потом потренироваться перед зеркалом.

Каренина почувствовала. Лежала в тот момент на койке.

Упоротые комсомольцы ещё желали со мной поболтать, но я сослалась на дикую усталость и спряталась в палатке.

Не совсем удалось освободиться от назойливых вопросов, так как девчонки расселись кружком и под монотонное бормотание Люси, которая что-то рассказывала мне о слёте, продолжали интересоваться, какого это — лежать на гранате. И правда ли, что передо мной за эти несколько секунд промелькнула вся моя жизнь. Мол, все писатели пишут так.

Может, и мелькает у кого, но мне ни разу не пришло в голову в последние секунды пытаться переосмыслить прожитые годы. Ерунда какая-то, тут и дня не хватит, а уж несколько секунд — это вообще ни о чём.

Лежала с закрытыми глазами и вдруг почувствовала, что Каренин в лагере. В две секунды подскочила и вылетела на улицу. Пробка от шампанского отдыхает — и увидела его.

Хотелось кинуться навстречу, броситься ему на шею, но по какой-то причине замерла на месте, к тому же все девчонки высыпали вслед за мной на улицу, и не хотелось компрометировать уже майора. Командир батальона и с девчонкой, которая обвила его талию ногами. С капитаном всё же было легче, а майор — серьёзное звание.

Он тоже не побежал навстречу. Шёл словно на прогулке, спокойным размеренным шагом, никуда не торопясь, может, и это остановило меня. И лицо совершенно не влюблённого человека, а прям какая-то бука.

Но едва он приблизился, как наши руки потянулись друг к другу. Он сжал крепко мои ладони, и лицо его немножко разгладилось, а то уже хотелось сказать, чтобы не морщил свой чугунный лоб.

— Ева, — проговорил он негромко, вглядываясь в моё лицо, словно силясь поверить, что перед ним не привидение, а вполне себе осязаемая особь из плоти и крови.

— Женя, — так же тихо прошептала я, чувствуя, что меня захлёстывают чувства и начинаю тонуть в его чёрных глазах. Как в огромный омут затягивало.

— Ева, — снова сказал он, продолжая всматриваться в моё лицо, будто пытаясь отыскать знакомые черты.

Так и не поняла: поверил, что я ещё тёплая и разговариваю, или нет.

— Женя, — ответила я, завороженно разглядывая его аккуратно подбритые виски, на которых появились белёсые волосы.

Седые? Ведь не было их, когда мы последний раз были вместе. Я бы обязательно заметила.

Захотелось стянуть фуражку с его головы и убедиться, что их всего несколько, а не весь ежик внезапно побелел.

Не получилось. Он ещё сильнее сжал мои ладони и ещё тише проговорил:

— Ева.

И какого чёрта? Стояли как два пионера, держась за ручки. Мог бы уже завести за палатку подальше от посторонних глаз и объяснить, как соскучился, без слов — одними губами. У меня и вырез на гимнастёрке получился замечательным, зарылся бы туда лицом, чтобы у меня сердце от возбуждения плясать начало.