Оторва 9 (СИ) - "Ортензия" - Страница 20

— Но почему, Ева? Ты хоть представляешь, какой пример ты подашь комсомольцам, если расскажешь, как ты в трудную минуту села за штурвал пассажирского лайнера и…

Я снова придвинулась вперёд и закрыла ей рот. Буйнова при этом захотелось не просто прибить. Вот сейчас я целый день буду рассказывать и отвечать на глупые вопросы.

— Чшшш, — прошипела я, — вы, Светлана Игоревна, выбрали предмет разговора в совершенно ненадлежащем месте. Об этом мы где-нибудь подальше от лагеря поговорим, хорошо?

Она заморгала, а я только сейчас сообразила, что правой ладонью зажала ей рот.

— Светлана Игоревна, — сказала я тихо, — не здесь и не сейчас. Надеюсь, вы меня поняли. Я не желаю, чтобы кто-то знал. Понятно? Просто не желаю. А сейчас подскажите, где разместили музыкантов?

Буйнов взвизгнул тоненьким голоском, словно я его резать собралась. Ничего особенного. Просто сделала подсечку и взяла руку на излом. Он хоть и выше меня на десять сантиметров, но туфли с каблучком это почти сгладили.

— Саша, блин! Какого чёрта треплешься, ведь большой мальчик, — зашипела я на него. А когда он попытался меня скинуть, зажала руку ещё сильнее. — Сломаю, блин, не дёргайся.

— Ева, Ева! — кинулся ко мне Градский. — Какого чёрта?

— Вот именно, — спросила я. — Ты ведь обещал. А кто Светлане Игоревне разболтал?

— Да расслабься ты, — Градский присел рядом. — Сломаешь ему руку, мы вынуждены будем уехать.

Я отпустила Буйнова и поднялась на ноги. Да и не собиралась я ему руку ломать, тем более левую. Он её сам сломал, вернее, сломает, причём ровно на сороковой день после смерти Градского. Для меня — всего-то полгода назад.

Меня даже прошибло от такого осознания. Создалось впечатление, что это было не просто давно, а как минимум лет двадцать прошло.

Мотнула головой, чтобы скинуть пелену. Жуткое ощущение, будто мурашки по коже пробежали.

— Я люблю, когда мужчины держат своё слово, — сказала я.

Градский тоже поднялся и, наклонившись ко мне, тихо прошептал. Потом выпрямился и спросил:

— Понятно. Поэтому не злись, она ничего никому не собирается рассказывать. У неё просто восторг от тебя. — Он оглянулся на Буйнова, который кривился, потирая руку. — А ты ей часом ничего не сделала?

— Ничего, — буркнула я. — Просто нужно сначала меня в известность ставить, а потом рассказывать. Вот не нужна мне эта восторженность. Ясно?

И я, развернувшись, ушла.

Музыканты расположились в ста метрах за столовой. Поставили свою палатку в небольшой низине, поэтому их даже видно не было.

Понадеялась, что о нашем разговоре никто не узнает, и обо всём остальном тем более.

Пока разбиралась с ситуацией, окончательно стемнело, но лагерь не утонул в мраке, как это обычно бывало, а наоборот, оживился.

Перед каждой палаткой горели костры, вокруг которых расположилась молодёжь.

Я только хмыкнула. Метров десять до палатки, и огонёк не большой, но всё равно. Взлетит вверх искра — и поминай как звали. Сухая, нагретая солнцем палатка сгорает за пару минут. И какой сапожник разрешил жечь огонь? Ну ладно, когда один в центре поджигали — до палаток семьдесят-восемьдесят метров или даже больше, но вот пятнадцать костров — нездоровое явление. Кто ж за ними следить будет?

Оказалось, следили. Все костры разожгли в ямках и под неусыпным надзором вояк, которых внезапно увеличилось в разы. На кухне осталось несколько мешков картошки, и поступило предложение запечь. Народ встретил с энтузиазмом, тем более для этого и дрова привезли. То есть, заранее было предусмотрено. Осталось только солдатиков пожалеть, которые целый день махали топорами ради минутного удовольствия юных комсомольцев.

Но, учитывая, что я такую картошечку тоже любила, устроилась рядом с Люсей, подвинув Виталика в сторону. А то уселся, как в розарий, среди девчонок.

Пока мелькали огоньки костра, я снова вспомнила про самолёт, загружая мозг самыми нелепыми вариантами проникновения на его борт. Подводный скутер ещё не придумали, и до велосипеда далеко.

С другой стороны, у боевых пловцов должен был иметься какой-то транспорт для быстрого передвижения, но вот со мной они вряд ли согласились бы поделиться новинкой. Даже если бы только на время.

Припомнила фильм «Тайна двух океанов», но вовремя вспомнила, что это фантастика.

Папанов в «Бриллиантовой руке» передвигался под водой на какой-то ракете, при этом крутил ручку и довольно-таки быстро утащил своего компаньона Лёлика в открытое море.

Что это и где можно было приобрести в СССР? Или герой Папанова сбондил её у вояк? Вряд ли. А у кого поинтересоваться, чтобы не вызвать подозрение? Так ещё и акваланги нужно было поискать, или они в свободной продаже имелись? И вопрос: какие?

Вспомнилось, как Тыгляев рассказывал о советских аквалангах: глубиномеров не было, манометры отсутствовали, октопусы — не знали, что это такое. Гидрокостюм лучше не надевать. Мистраль, придуманный Кусто, — смертельно опасен по каким-то своим особенностям. К тому же, при производстве аквалангов в СССР использовалась вулканизированная резина, и была вероятность отказа во время использования. Про УГК он вообще скромно промолчал, а в конце добавил: «Это как пересесть с легкового автомобиля на карьерный Белаз».

И про транспорт подводный не обмолвился ни разу.

И как спуститься при таких условиях на глубину в сорок метров? И не просто спуститься, а поднять на поверхность содержимое энного количества ящиков.

— Ты чего, картоху не берёшь? — толкнул меня Виталик сбоку, вырывая из мыслей.

Сам он при этом перекидывал крупную картошку из одной руки в другую.

Девчонки выкатывали из углей чёрные угольки, в темноте выглядело именно так, палочками.

Я тоже взяла приготовленную ветку и стала шурудить в углях. Выкатила одну и подкатила ближе. По рукам пошёл гулять пакетик, свёрнутый из тетрадного листа, с солью.

Картошка сверху обгорела, а внутри осталась сырой, но на удивление зашла на ура. Даже горелую корку смолотила. Ещё бы пиво под это дело — и чувствовала бы себя совсем счастливым человеком.

Позвала Люсю отмыть руки от сажи, но едва мы тронулись, перед нами возникла Екатерина Тихоновна.

— Ева, — сказала она строгим тоном, — пойдём ко мне.

А я уж думала, пронесло.

Я показала ладошки и, учитывая, что при свете двух фонарей было не очень видно, пообещала подойти через десять минут.

— Это за тот прыжок? — спросила Люся, когда мы добрались до умывальников.

— Наверное, — кивнула я. — Ещё позавчера хотела мне пистон вставить. Думала, забыла. Но, вероятно, жаждет испортить мне последние дни слёта. Придумала какое-то наказание.

Люся горестно вздохнула, сочувствуя, и пожелала ни пуха ни пера. Я её послала к чёрту и двинулась на другой конец лагеря получать пряники.

Екатерина Тихоновна стояла у входа своей палатки, и в руках у неё был огонёк. Заметив меня, она бросила на землю, как мне подумалось, окурок, и тут же притушила его. Неожиданно. Нервная жизнь у директора слёта, оказывается.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и молча остановилась рядом.

Екатерина Тихоновна секунд тридцать разглядывала меня, хотя что можно было рассмотреть при таком освещении, совершенно непонятно. Тем более фонарь бил мне в спину и освещал как раз-таки её.

— Ева, — сказала она почти шёпотом, — очень надеюсь, что ты благоразумная девочка и ничего лишнего себе не позволишь. Ведь так?

Я наморщила лоб. Прыжок с мачты был в прошедшем времени, а тут мне предлагалось быть благоразумной — а это в будущем.

— Конечно, — ответила я и тут же спросила, — а что вы имеете в виду?

— Я беседовала с майором Карениным. Ты его любишь?

Смысла скрывать свои чувства я не увидела и кивнула.

— В твоём возрасте бывают влюблённости, и ты, скорее всего, пока в этом не разобралась.

— Я люблю Женю, если вы это хотели услышать. И если он меня позовёт, я пойду за ним на край света.