Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 3

Прошло двадцать минут. Может, чуть больше. Потом в коридоре послышались шаги, и дверь открылась.

Вошел Лыков. За ним, Оловянников. Надзиратель выглядел так, будто проглотил что-то кислое. Скулы напряжены, губы сжаты в тонкую линию, маленькие глаза смотрели куда угодно, только не на меня.

Лыков молчал. Сел в стороне, скрестив руки на груди. Предоставил Оловянникову говорить.

— По предварительным данным, — процедил Оловянников, не глядя на меня, — смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, полученной при падении. Оснований полагать, что оказанная вами помощь повлияла на исход, на данный момент не установлено.

Каждое слово давалось ему с видимым усилием.

Похоже, Лыков меня снова спас.

— Тем не менее, — продолжил он, — я обязан вас допросить.

Он сел за стол, взял перо, пододвинул чистый лист.

— Ваше имя, звание, род занятий.

— Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Без определенных занятий.

— Каким образом вы оказались в складском помещении в порту в ночь ареста?

— Пришел посмотреть на бои. Как зритель. Слышал от знакомых, что в порту устраивают кулачные поединки. Стало любопытно.

— Вы были знакомы с погибшим?

— Нет. Видел его впервые.

— Почему вы подошли к нему после падения?

— Увидел, что человек лежит без движения. Подошел, вдруг смогу чем-то помочь. Но было уже поздно.

Оловянников записывал, не поднимая головы. Перо скрипело по бумаге.

— Оказывали ли вы когда-либо медицинскую помощь участникам боев?

— Нет.

— Состояли ли вы в каких-либо отношениях с организатором боев Захаром Бочкаревым?

— Нет. Я не знаю этой фамилии.

Я даже хмыкнул.

Оловянников поднял глаза. В них было бешенство, сдерживаемое, но отчетливое. Он посмотрел на Лыкова. Лыков сидел с непроницаемым лицом и молчал.

— Подпишите, — Оловянников развернул лист ко мне.

Я прочитал протокол. Все было записано так, как я сказал. Подписал.

Оловянников сложил протокол, убрал в папку.

— Вы отпускаетесь, но обязаны являться по первому требованию. В случае неявки будете объявлены в розыск.

— Разумеется.

Оловянников встал и вышел из кабинета, не попрощавшись. Хлопнул дверью. Шаги его удалились по коридору.

Лыков поднялся, застегнул пальто.

— Пойдемте, Вадим Александрович. Я вас выведу.

Мы спустились на первый этаж. У дежурного мне вернули вещи. Я расписался в книге.

На улице было темно и холодно. Мелкий дождь висел в воздухе. Фонарь у входа в участок освещал небольшой круг мостовой.

— Петр Андреевич, — сказал я. — Я не знаю, как вас благодарить. Второй раз вы меня выручаете.

Лыков поднял воротник и покрутил головой.

— Таких бедовых свидетелей у меня давно не было, — сказал он насмешливо. — Но что поделаешь. Свидетель мне нужен живой и на свободе, а не на каторге. — Он помолчал, разглядывая меня. — Хитро вы придумали, с показаниями. Оловянников чуть удар не получил, когда понял, что к чему. Это ведь блеф был?

— Наполовину, честно скажу.

— Ну да, ну да. — Лыков усмехнулся. — Вот что, Вадим Александрович. Пока что никто из людей Захара не дал на вас показаний. Они все пойдут по делу о контрабанде, и им сейчас не до вас. Но я бы на вашем месте впредь держался подальше от портовых складов.

— Буду стараться.

— Да уж пожалуйста. И не думайте, что у вас появился универсальный способ разговора с полицией. Второй раз я не приеду, точно говорю.

Он протянул мне руку. Я пожал ее.

— Ступайте домой. Поздно уже.

Я пошел по мокрой мостовой, ускоряя шаг. Было далеко за полночь. Фонари горели редко. Дождь усилился, холодный, колючий. Прохожих не было. Город спал.

Я почти бежал. До Суворовского было далеко, но извозчика в этот час и в этом районе я бы не нашел. Впрочем, деньги на извозчика следовало поберечь. Мне они еще понадобятся.

Я шел, и холодный воздух понемногу вымывал из головы то, что произошло. Камера, Оловянников, его маленькие глазки и скрипучее перо, все это отступало. Оставалось одно: мне нужно быть дома к утру. Поспать хотя бы три часа. Привести себя в порядок и быть готовым к разговору с генералом.

Я прибавил шаг.

…Спал я не особо. Во сне все-таки возвращалось то, то случилось вчера, и глаза открывались. Потом засыпал, но только для того, чтобы опять увидеть мерзкие глаза Оловянникова.

Утром проснулся по настоящему и пошел «купаться».

Камера, даже короткая ночь в ней, въедается в одежду и кожу запахом тюрьмы. Он не сильный, но устойчивый, и я опасался, что обоняние генерала может его уловить.

На кухне я поставил на плиту два больших чайника и медный таз для воды. Разделся, встал в таз, окатил себя из ковша, потом долго и методично тер себя жесткой мочалкой с куском желтого мыла.

Бритье заняло еще почти четверть часа. Опасной бритвой я работал осторожно, порезаться очень не хотелось. Намылил щеки, прошелся по щетине.

Новые вещи лежали на стуле, аккуратно расправленные с вечера. Сорочку с крахмальным воротничком я надевал долго, неудобно застегивая запонки. Темно-серый сюртук сидел хорошо. Жилет, галстук бордового шелка, узел простой и аккуратный. Брюки со стрелкой, ботинки на шнуровке, не скрипящие. В зеркале на стене коридора на меня смотрел молодой человек, который, если не приглядываться, мог сойти за младшего служащего хорошего банка или за врача с приличной практикой.

Вот только я не являюсь ни одним, ни другим. Наверное, не стоит говорить господину генералу, где я провел полночи и почему. Может не оценить.

Саквояж я собрал заранее. Стеклянная банка с углем, плотно закрытая, обернутая в тряпицу. Две колбы, воронка, фильтровальная бумага, флакон с метиленовым синим, аптекарские весы, бутылка водопроводной воды, чайная ложечка, небольшое полотенце. Все на своих местах, ничего не звякает.

Спустился к Графине. Она открыла, увидела меня и на секунду замерла в дверях, придерживая фартук.

— Батюшки. Вадим Александрович, вы прямо как с журнальной картинки.

— К начальству вызвали, — сказал я. — По делу.

— К какому такому начальству, что вы так нарядились? У вас же после Извекова нет вроде никаких начальников нет?

— К военному, Аграфена Тихоновна. По медицинской части.

Она пропустила меня на кухню, на ходу качая головой.

— Ешьте как следует, — сказала она, накладывая в тарелку кашу. — С пустым желудком к начальству нельзя, голос дрожит.

Я съел все, что она поставила. Графиня сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня так, как смотрят матери на сыновей, идущих сдавать экзамен. Ишь ты. Раньше ее взгляд был куда суровей. Что-то ее протянуло на сентиментальность.

— Костюм-то у вас хороший, — сказала она наконец. — Дорогой, видать. А только вот что я вам скажу. По одежке встречают, это все знают. Да только провожают по уму. Вы, Вадим Александрович, головой не теряйтесь там. Они, военные, любят, когда коротко и по-делу. Не тяните, не извиняйтесь по сто раз. Сказали и пошли.

— Учту.

— И не глядите им в рот. Они это чувствуют. Глядите ровно, как равному.

Ну с генералом как с равным не получится. Вести себя придется скромно, но заискивать и лебезить не надо, тут она права. Я допил чай, встал, поблагодарил.

На улице было сухо (это необычно) и серо (а это как всегда). Я взял извозчика до Караванной, торговаться не стал. Хоть и сухо, а по дороге все равно можно заляпаться грязью, лучше не рисковать. Поехал, думая о том, как лучше построить разговор. Опыт с метиленовой синью в Военно-санитарном комитете прошел гладко, даже более того. Понял Рябинин перспективы моего уголька. Но генерал не врач, он военный администратор. Ему нужна не наука, а ясная польза, выраженная в цифрах и в спасенных батальонах. Об этом и буду говорить. В идеале после разговора пусть он направит к интендантам, к санитарным инспекторам, к кому угодно, кто непосредственно занимается снабжением войск в Маньчжурии. Дальше я разберусь. Главное, чтобы сегодня дали хоть какое-то направление, хоть одну бумагу с номером и подписью. Без бумаги тут ничего не движется.