Одиночка. Том VII (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 26

Думал о коконе. О белом свете. О голосе, который сказал: «Готово».

Думал об Игнатии. О его боли, о его холодности, о его предложении. «Работай со мной». Не «для меня», не «на меня» — «со мной». Как равный с равным. Как человек с человеком.

Думал о том, что я ответил «да». Не потому что хотел. Не потому что боялся. Потому что это было правильно. Единственное правильное решение в цепочке неправильных.

«Ты справился, — голос Тишины раздался тихо, как далёкий эхо. — Ты конечно, редкостный говнюк, но справился. Он не убил тебя. Он не посадил тебя. Он предложил партнёрство. Это больше, чем ты заслуживал, и меньше, чем он мог предложить. Но это — достаточно».

— Достаточно, — я подумал в ответ. — Это хорошее слово.

«Лучшее, которое ты можешь использовать в данной ситуации, — Тишина замолчал на секунду. — Теперь, вали домой и наконец, поспи. Завтра будет тяжелый день. Но это — потом. Сейчас — спи».

Я не стал спорить. Закрыл глаза. И… уснул.

Впервые за месяц: по-настоящему, глубоко, без снов. Просто темнота, тишина и покой. Как будто кто-то выключил свет и сказал: «Всё. Хватит. Отдыхай».

И я отдыхал.

Игнатий Сергеевич Силобир. Охотник S-ранга. Класс: Белая Сова

Дверь закрылась за Громовым, и Игнатий остался один. Он сидел в кресле, смотрел на закрытую дверь и слушал, как затихают шаги. Потом — тишина.

Игнатий закрыл глаза.

В темноте за веками всплыли лица. Пять лиц. Те же, что были на фотографиях, но живые — такие, какими он помнил их при жизни.

Дархан. Как он смеялся, когда кто-то рассказывал анекдоты в автобусе по дороге к разлому. Как он доставал фото дочери и показывал всем, неважно, просили или нет. Как он говорил:

— Когда вернусь — куплю ей велосипед. Обещал! А ещё матери дом построю!

Карелин. Как он молчал в углу, пока другие болтали. Как он брал пистолеты и начинал петь — тихо, почти шёпотом, но так, что все замолкали и слушали. Старые песни, красивые песни…

Суриков и Белоглазов. Как они спорили из-за ерунды: кто быстрее добежит до комнаты босса, кто больше мобов убьёт, кто круче смотрится с мечами. Как они толкались локтями и смеялись, как дети, хотя оба были убийцами. У каждого за спиной по пятьдесят убитых охотников.

Валлек. Как он стоял у двери, когда Игнатий выходил из кабинета. Как он кивал, коротко, по-деловому и говорил: «Я рядом». Как он всегда был рядом. Двадцать три года. Восемь тысяч триста девяносто пять дней.

И теперь… его нет.

Игнатий открыл глаза и посмотрел на фотографии, которые лежали на столе. Пять лиц. Пять историй. Пять пустот, которые никогда не будут заполнены.

Он убрал фотографии в папку. Медленно, аккуратно, одну за одной, дрожащими руками. И Игнатий ненавидел эту дрожь. Ненавидел слабость, которую не мог контролировать. Ненавидел себя за то, что позволил этой слабости появиться.

Он встал. Ноги держали нормально, спина не болела, голова была ясной. Тело работало как часы, как и всегда, система заботилась о тех, кто служил ей долго и преданно. Но внутри часов было что-то сломано. Шестерёнка, которая провернулась не в ту сторону. Пружина, которая потеряла упругость. Мелочь, которая не влияла на работу механизма, но которая напоминала о себе каждую секунду.

Игнатий подошёл к окну.

Ночь за стеклом была тёмной и тихой. Снег падал медленно, как будто не торопился никуда. Фонари отбрасывали жёлтые круги на белый покров. Река вдалеке была чёрной и гладкой, как зеркало. Кремль спал. Город спал. Страна спала. Никто не знал, что через несколько недель — может, через несколько дней — этот сон будет прерван.

Разломы.

Шестьдесят три разлома. Двадцать семь стран. Тысячи тварей, которые выходят наружу каждый день. Десятки погибших. И это было только начало.

Игнатий достал телефон. На экране — сообщение от Кравцовой, полученное два часа назад: «Встреча прошла. Подробности завтра».

Коротко. По делу. Без эмоций. Типичная Кравцова.

Он набрал номер.

— Да, — ответил она через два гудка. Голос был ровным, как будто она не спала, а просто ждала звонка.

— Он признался, — сказал Игнатий. — Пятерых. Без оправданий.

Пауза на том конце провода.

— Это… неожиданно, — сказала Кравцова, и в её голосе Игнатий услышал то, чего никогда не слышал раньше: удивление. — Я ожидала отрицания. Или частичного признания. Или оправданий. Но не полного.

— Он не оправдывался, — Игнатий посмотрел на снег за окном. — Он объяснял логику. Разница есть.

— Логика убийства, — Кравцова произнесла это так, будто пробовала слово на вкус. — Интересная формулировка.

— Не моя. Его. Он сказал: «Я могу жалеть о результате, но не о решении». И я понял, что он честен. По-своему. Патологически, извращённо — но честен.

— Это делает его опаснее.

— Это делает его предсказуемее. Честный враг лучше, чем лживый друг. По крайней мере, с честным врагом можно работать.

— Вы собираетесь с ним работать?

— Я уже предложил. Он нужен нам.

Пауза. Длиннее предыдущей. Игнатий слышал, как Кравцова дышит: медленно, ровно, как человек, который контролирует каждую функцию своего тела.

— Вы понимаете, как это будет воспринято? — спросила она наконец. — Совет. Комитет. Они не поймут.

— Я не прошу их понимать, — Игнатий отвернулся от окна. — Я прошу их доверять. Если они не могут — это их проблема. У меня есть информация, которая указывает на Громова как на ключ к пониманию того, что произошло. Если я его нейтрализую, то ключ пропадёт. Если я его использую, то ключ будет работать. Выбор прост.

— Выбор никогда не бывает простым, — возразила Кравцова. — Простые выборы — это иллюзия для тех, кто не хочет думать.

— Тогда пусть будет сложным. Мне всё равно. Я сделал то, что считаю нужным. Если комитет не согласен, пусть снимет меня. Я прожил достаточно долго, чтобы не бояться одиночества.

Кравцова замолчала. Игнатий знал, о чём она думает: о рисках, о последствиях, о политике.

— Я передам комитету, — сказала она наконец. — Своими словами. Без деталей. Они должны знать, что Громов жив, что он признал и что вы работаете с ним. Остальное — на ваше усмотрение.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я делаю это не для вас. Я делаю это потому, что это правильно. А «правильно» и «хочу» это разные вещи.

Она отключилась. Игнатий убрал телефон в карман и вернулся к столу.

Папка. Документы. Графики. Карты. Всё то же самое, что он показывал Громову. Но теперь, без пары глаз напротив, данные выглядели иначе. Не как оружие, а как пазл.

Игнатий открыл нижний ящик стола и достал предмет, который хранил там уже много лет: маленькую чёрную коробочку размером с ладонь. Поверхность была гладкой, без швов, без отметин, без каких-либо признаков того, что внутри что-то есть. Но Игнатий знал, что внутри есть.

Он открыл коробочку.

Внутри лежал камень. Чёрный, матовый, с лёгким блеском на гранях. Обычный на вид, как тысячи других камней, которые можно найти в любой горной породе. Но этот камень был необычным.

Игнатий нашёл его тридцать семь лет назад в S-ранговом разломе. И когда, ещё не будучи «Совой», подобрал его — услышал голос. Артефакт наделил его высшей наградой: общением с создателем. И с тех пор Игнатий слышал систему. Всегда. Как часть себя. Как руку или ногу. Как что-то, что было с ним до рождения и будет после смерти.

Игнатий закрыл коробочку и убрал её обратно в ящик.

Потом достал блокнот, открыл его и на чистой странице написал:

'Громов Александр. Признание: полное. Обоснование: логическое, без эмоций. Оценка: опасен, но управляем. Предложение: партнёрство. Условие: отказ от превентивных убийств. Статус: принято.

Примечание: он изменился. Не только внешне. Внутри. Что-то сломалось и что-то собралось заново. Он выглядит как человек, говорит как человек, но, чувствую, внутри него что-то другое. Не монстр. Не машина. Что-то, чему нет названия.