Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания - Страница 25

– Дальше не поеду, дорога плохая. Сейчас совсем без колёс останусь, – съехал на обочину Юрий.

За окном – серый склон Крестовой горы: тесные ряды крошечных кустов, высокие тёмные ели и берёзы. Пахнет коксохимзаводом, резким выбросом, едкой кислотой. Небо затянуто белоснежным кружевным облаком; следом из трубы огромным шаром выдувалось второе.

– Что это? – показал дядя на белый круг.

– Коксохим. – Юрий пошарил в интернете, нашёл сайт завода. – «ОАО “Губахинский кокс”» – современный высокотехнологичный комплекс с полным циклом производства кокса и химических продуктов установленного качества. Сейчас в работе две коксовые батареи общей производственной мощностью – 1,3 миллиона тонн валового кокса 6 % влажности в год». – Юрий внимательно вгляделся в берег Косьвы, словно сомневался, что это именно тот завод.

Вокруг огромного лопуха ходил чёрный ворон, боковым взглядом смотрел на машину, инспектировал рваный пакет: он уже сотни раз его видел, ему пакет не нужен, ему надо знать, зачем эти люди приехали сюда.

– Навигатор показывает, что мы на месте. – Так уклончиво Юрий попросил пассажиров покинуть салон.

Сам вышел первым. С удовольствием курил и поминутно листал сообщения в телефоне. Ася бесполезно дёрнула застопоренную дверь.

– Товарищ водитель, откройте, пожалуйста, – с характерной женской обидой потребовала Ася.

Водитель напоминал неправильную каменную статую: читал, улыбался, не слышал. Носком кроссовки придавил бычок, обернулся и вспомнил о пассажирах.

– Сколько вам надо времени? – сухим голосом вернулся в реальность, неторопливо, как в замедленном видео, разблокировал дверь.

– Три часа, – ответила Ася.

Назло ему взяла больше времени. Наверное, хватило бы и часа.

– Ты мне нервы не делай.

Ася вздрогнула от грубости. О нет! Это Юрий кому-то ответил по телефону.

– Жена, – пояснил Юрий дяде Гене. – Я подожду вас наверху. Здесь фиговый оператор, связь не ловит. Можете погулять побольше, я посплю часика два.

Ася потянула сумку с сиденья.

– Оставь, – предложил дядя. – Чего таскаться.

И то верно. В коричневой сумке было дорожное барахло: зубная щётка с пастой, тапки, шорты, остатки пирога, кефир и йогурт в бутылках. Закинув на плечо дамскую сумку, заторопилась за дядей, но в какой-то момент всё-таки вернулась за йогуртом. Догоняла дядю бегом, он широко ступал по дороге, заросшей бурьяном, укрытой пупырчатой тенью деревьев. Через несколько минут он вышел на брусчатку из шлака.

Вокруг были джунгли репейника и борщевика. «Боже милостивый, где город? Где дом моего детства? Где моё детство?» – думала Ася. Теперь направление разлеталось в противоположные стороны. Хоть бы понять, что это за дорога. В городе их было две, одна главная, вторая объездная, обе шли в параллельном направлении, налево – к Кизелу, направо – на Новый город. Дорога походила на хребет, на геометрическую границу между прошлым и настоящим.

– И куда? – завертел головой дядя.

– Откуда мне знать?

Город пропал. Или его одним глотком уничтожило чудовище, или разметало мощным взрывом. Здесь жили очень разные люди, с красивыми и не очень лицами, характерами, судьбами. Ничего не осталось. Время проглотило сгусток жизни из камня и плоти, превратило его в бестелесное, полное ужаса и покорности трепетное воспоминание. Ася нутром ощутила это воспоминание и как-то отупело смирилась. Городу повезло меньше, чем ей, – она спаслась, а он превратился в пустоту. Не всем дано пережить город своего детства. Возникло желание помочь ему отыскаться, собраться, стать человеческим островком, способным восстановиться хотя бы в иллюзиях. Ася осознала, какой она простейший элемент в этом космосе и как бессмысленно сопротивляться неотвратимости судьбы, которая неслась ей навстречу.

Прошло, должно быть, минут десять, пока утих первый приступ разочарования и Асю сковало оцепенелое спокойствие. В пустоте сознания, как фрагменты гигантской мозаики, начинали возникать кадры из детства. Они сходились, расходились, наплывали, задерживались…

– Хотя бы понять, что это за точка. Было бы ясней, куда двигаться.

– Да, пожалуй, – бесстрастно отозвался дядя Гена.

– В городе было две дороги.

– Эта – которая?

– Не знаю. Но если встать спиной к коксохиму, то Кизел будет впереди.

– Это поможет найти дом?

– Дом – нет. Он как раз находился между дорогами. А вот школа была там, – Ася махнула налево. – Дворец культуры направо, баня позади, там же и столовая, где мать работала.

– Ну хоть что-то. Что ж, будем двигаться вперёд. Назад упасть мы всегда успеем. Пошли?

По сторонам мелькало зелёное, жёлтое, серое. Ася щурилась, напрягала зрение. Мимо плыли заросли борщевика, ели, берёзы, снова борщевик, огрызки разрушенных фундаментов. Низкие ветки ели скрывали вандальную надпись «зд… коп… ся». Рискнуть здоровьем – протоптаться сквозь борщевик? Поддавшись порыву, Ася стала раскатывать рукава джинсовой куртки.

– Ты куда?

– Может, адрес остался, указатель, надпись.

– Улица Ленина. У вас была улица Ленина?

– Не знаю. Я же маленькая была. Помню только улицу Герцена. В больницу ходили, запомнила.

– А дом какой? Хотя неважно. Что будем делать?

– Пройдёмся?

– Куда?

– Направо, налево, вперёд. Выбирай. – Асе и правда было всё равно, куда идти.

Детство давно закончилось, как огромный сладкий торт. Каждый день был с новым удивительным вкусом – и вот уже торт съеден, остались только тарелки с крошками воспоминаний. Неужто и жизнь так коротка? Неужто и всем она кажется такой немыслимо краткой? Или только Асе, здесь, в пустоте бывшего города, когда пики елей, как стрелки часов, напоминают о том, чтобы она успела все продумать и осмыслить?

Не спеша пошли налево, несколько раз Ася останавливалась, вглядывалась в обочину: растоптанная лягушка, вся в пыли и грязи. Уже усохла до мумии. Мохнатая чёрная гусеница, без рук и ног, живёт, ползет и даже не представляет, как приятно причесать, пригладить свой мех.

– Чего ты там застряла?

В следующий раз Ася задержалась у нарисованного на дороге солнца. Машины не ездят, рисунок на брусчатке живёт долго. Прикоснувшись, почувствовала, что брусчатка начала по-кошачьи урчать. О нет! Это живой трёхцветный кот – появился ниоткуда, шёл уверенно, смотрел дерзко, по-хозяйски. Ася потянулась погладить. Настроение не совпадало. Кот закатил глаза, криво улыбнулся.

Разве такое возможно?

– Что ты там топчешься? – одёрнул сердито дядя.

Ему здесь неинтересно. И он прав. Асю точно пронзила резкая зубная боль. Она на границе между воспоминаниями и мечтой. А ведь это совершенно разные вещи, совсем не одно и то же. Пока она была в Узбекистане, она завидовала весёлой жизни дяди Гены, его успеху, дому, была уверена, что у неё всё впереди. Мечтала о муже, детях, благополучии. Надеялась жить долго, бесшабашно. А сейчас, похоже, её жизнь лучше, чем у него. Сейчас, сию минуту, у неё здесь живо прошлое, и от этого сердце переполняется теплом. А у него нет здесь воспоминаний, в его душе пустота, только желание найти бутылки со звонкими монетами.

Где-то в глубине деревьев зазвучала песня: «…Ягода-малина, в лес меня манила…»

– Мне одному кажется? – прислушался дядя Гена.

– Если вы про «ягоду-малину», то я тоже слышу.

Дорога свернула направо и сразу упёрлась в человека с косой. Мужчина косил в такт песне. «Ягода» – направо, «малина» – налево, «в лес» – направо, «манила» – налево. Радиоприёмник, висевший на ветке, закашлялся, словно увидел чужих. Человек обернулся, опустил косу. На вид лет пятьдесят, серая футболка, серые штаны с боковым карманом у колена, чёрные калоши, белая панамка из тонкого трикотажа. Лицо доброе, мягкое, как оладушек, с поджаристыми губами, глазами, носом.

Он стоял и ждал, когда они заговорят. Он был уверен, что они обязательно что-нибудь спросят, и он обязательно расскажет все, что знает, если, конечно, их интересует город-призрак, а не мировые тенденции в рок-музыке или ещё какие-нибудь закавыки космического пространства.