Сто мелодий из бутылки - Шавалиева Сания - Страница 22

Он понимал, что у каждого своя судьба: к кому-то она благосклонна, к кому-то чудовищно несправедлива. Но не понимал, почему именно с ним так обошлась жизнь. Поначалу беспробудно пил, пытался удавиться. Карим – старший сын – спас. Сухроб очухался, позорно перед сыновьями плакал, извинялся. Потом обвыкся, смирился.

Сегодня в обнимку с мотыгой заснул во дворе на ботве помидоров, всю ночь во сне бормотал проклятия. И в эту ночь небо его услышало. Чётко запомнил, как во сне жена поднимается к облакам в окружении пушистых белых волос.

Ещё до полудня мурдаши тело помыли, завернули в саван. На полу, на стёганом одеяле лежала узкая маленькая мумия – всё, что осталось от его красавицы. Вокруг сидели люди. Женщина в белом одеянии читала суры из Священного Корана.

Слёзы текли по впалым щекам Сухроба, оставляя чистые следы воспоминаний. Как же он любил жену! До груди дотронется – весь вздрогнет от возбуждения. Ох! Ну что за глупости в голову лезут?

Всё утро приходили люди, прощались, морщились от смрада и грязи, старались не замечать ребёнка в люльке. Какая-то женщина в синем платье приходила раз пять. Делать, что ли, нечего? Бесплатный цирк нашла?

Окутанный горем, Сухроб не узнал соседку Гульчачак. А она подошла к люльке, выпростала ребёнка: сухие синеватые губы, пустовзорый взгляд. Заплакала от жалости, перевернула на вспухший живот – во всю спину короста. Попыталась убрать – ребёнок судорожно пискнул, болезненно раскрыл синюшные пальцы. Под навесным умывальником стала отмачивать какашки. Вокруг толокся скорбный, молчаливый народ, то тут, то там неутешно взвывали женщины, мужики деликатно хмурились у ворот, незаметно в ладонь Сухроба клали хаир. Гульчачак истратила всю воду, помыла, как смогла. Долго среди хлама искала чистую тряпку, наконец стянула с головы платок. Со спокойным сердцем выслушивала нарекания. Она сделала выбор, и неважно, что они думают, – сейчас было важно спасти ребёнка. Какая же она дура, что раньше не смогла зайти в этот дом! Испугалась сплетен, от предрассудков очерствела, наглухо закрылась. А чего их бояться?

Ася зашла во двор дяди Гены. Людей – никого, только куры шастают. На веранде в чёрный экран пялилась белая курица, увидев Асю, шуганулась.

– Каттана! – напугала Ася тишину. – Есть охота.

Откусила персик, вкуснота брызнула по подбородку. Передёрнуло от отвращения, когда на языке ощутила бархат шершавой кожицы. Родители словно сдали её на попечение этому дому и вычеркнули присмотр за дочерью из списка своих важных дел.

– Гульчачак-опа! – потянула со стола лепёшку.

Курицы не только её поклевали, но и нагадили. И вообще, кто их выпустил? А ну кыш-кыш-кыш! Кыш на место! Нечего тут бегать! Схитрила. Поманила чашкой воды. Разгоношились, раскудахтались. Ходили за Асей по загону, тюкались в сандалии, а она осторожно переступала, оставляя в кормушках опавшие груши, яблоки. Когда закрыла решётчатую дверь загона, во двор зашёл человек – одет странно, во всё белое, на голове туба, вышитая золотыми нитями. Просил передать дяде Гене, чтобы не опаздывал на похороны.

Пришёл Радик и стал надсмехаться, дразнить Асю, что она собирала милостыню на углу. Стыдил, что опозорила отца, грозился всем рассказать и довёл до того, что она осознала, стыдливо расплакалась и придумала кольцо спрятать. Долго искала потайное место: находила в доме под кроватью, во дворе под топчаном, за лавкой в бане, потом возвращалась, перепрятывала и наконец закопала в углу куриного загона.

Ближе к вечеру все собрались. Уставшие, притихшие. Гульчачак иногда ходила на кухню, ставила чайник на плиту. Сидели скорбно, в основном молчали. Мама пила чай с конфетами, предварительно очищала салфеткой от червяков и мушек, отец похрапывал, полусидя на круглых подушках. Вздрагивал, когда к нему обращались, невпопад отвечал, тут же под недовольное журчание жены вновь откидывался на разноцветные валики. Недалеко в большом тазу тётя Ляля стирала бельё. Рядом носились сыновья, из пистолетов пускали мыльные пузыри.

– Хватит уж, – кричала им тётя Ляля, ласково шлёпала мокрой тряпкой. – Вот тебе! Вот! И тебе вот.

У неё хорошее настроение, похороны соседки прошли мимо, задели только рассказом. По обычаю хоронили быстро. Утром умерла, до захода солнца закопали, словно посадили новый урожай.

Дверь ворот открылась, зашёл Сухроб, и все поняли, что у него серьёзный разговор. Вырядился в чёрный шерстяной костюм, купленный ещё на свадьбу, белую нейлоновую рубашку с галстуком. Нервно тянул шею, дёргал плечами, словно пытался удобно устроиться в непривычной обстановке. Костюм стал великоват, топорщился мятыми складками. Стоял, вздыхал, переминался с ноги на ногу. Гульчачак при виде гостя покраснела, отвела от него взгляд, то ли боялась, то ли стыдилась. Все остальные смотрели с интересом.

– Заходи, уважаемый, – позвал дядя Гена соседа. – Помянем твою жену.

Гульчачак вздрогнула: ей послышалось «поменяем твою жену».

Позади Сухроба пугливо выстроилось его маленькое королевство – от старшего Карима вниз по росту, возрасту, иерархии. В сандалиях только Карим, остальные босиком, самый мелкий щурился больными глазами, исподтишка хулиганил, большим пальцем ноги давил опавшую вишню, виноград, начинал охоту на муравья. Получив каримовский подзатыльник, успокоился.

– Сейчас вылетит птичка, – весело оглядел выстроившуюся шеренгу дядя Гена, потянулся за пиалой.

– Давай уж, – тыкнул Карим отца.

– Я это, Гажимжян-усто, говорить красиво не умею… Гульчачак отдай мне в жёны… Вот, сказал.

Гульчачак ойкнула, тётя Ляля перестала стирать бельё, отошла к топчану. Отец Аси проснулся, сел ровно. Все испуганно переглядывались, ждали реакции дяди Гены. Только Каттана весело смотрела на сына.

– Не понял… – начал говорить дядя Гена и вдруг громко чихнул. Все вздрогнули, словно взорвалась бомба.

«Будь здоров… будь здоров… здоровья», – потянулось со всех сторон.

Дядя Гена отмахнулся.

– Башимтегти, корши (головой тронулся, сосед)? Гульчачак хотиним (моя жена).

– Без нужды она тебе, – осмелел Сухроб. Обрадовался, что с ним разговаривают. Ожидал, что взашей выкинут. – Работницей живёт.

– А у тебя королевой будет?

– Нет, конечно, – замялся Сухроб. – Какая уж королева. Простой женой зову.

Дядя Гена пригрозил пальцем.

– Вспомни, кто ты и кто я. Мы с тобой разные, и жизнь у наших жён разная.

– Так-то оно так, но ведь земля круглая, сегодня ты наверху, а завтра я. Подпущу красного петуха, враз до меня грохнешься.

– Что?! Это ты мне? Красного петуха? О Аллах, зачем я это слышу? – Дядя Гена хлопнул ладонями по коленям и от души расхохотался. Смеялся до слёз и икоты. – Дайте мне чаю.

Он утирал красные глаза, стучал зубами по пиале и пытался успокоиться.

Когда-то давно отец дяди Гены так же пришёл свататься в дом Каттаны. Приняли плохо. Зачем в доме бедняк, переполненный революционными идеями? Круговорот истории. Но там была дочь, а здесь жена.

– Ты научила? – обернулся к Каттане.

Та с ангельским лицом сложила руки на груди: «Не я».

– Значит, ты? – уставился дядя Гена на Гульчачак.

Испугалась, покраснела, опустила голову.

– О Аллах, какая же ты дура… Какая дура… Чего тебе здесь не живётся?

Гульчачак слушала, на сжатые кулаки капали слёзы, она судорожно растирала их ладонями и, сдерживая слёзы, сильнее сжимала веки. Каттана гладила её по голове, успокаивала, ободряла.

Дяде Гене это поддержка не понравилась.

– Ани, тычланинг (успокойся). У него же пятеро детей, сам шестой. А Гульчачак привыкла чай пить с конфетами.

– У него шестеро, а сам седьмой, – поправила мужа тётя Ляля.

– Тем более, – обрадовался дядя Гена. – Не, я, конечно, понимаю, что у меня исторический долг перед отцом, но… весь Узбекистан ржать будет. Меня ж все знают. Отдать жену в жёны. Парадокс какой-то. Как ты вообще, Сухроб, додумался до такого? Не мог кого другого поставить в неловкое положение? Ещё ведь как грамотно подъехали, с подковыркой. Едрён батон.