Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (СИ) - Кривенко Анна - Страница 3

Да уж, обнищала эта грымза знатно. Неужели все приличные вещи распродала?

Адреса приюта я не знала. Но старуха хоть и ворчала, всё же объяснила — он где-то на другом конце столицы. А наше "дворянское гнездо" располагалось, конечно же, на самой окраине. Прекрасно. На вопрос, есть ли хоть какая-нибудь телега, она вздохнула: мол, был когда-то кучер с экипажем, да теперь его уж и след простыл. В прямом смысле — продали с концами…

Что ж. Ноги есть — дотопаю. А там, может, и найду кого, кто подбросит. Или «такси» это местное поймаю… в смысле, карету какую-нибудь.

Перед самым выходом заглянула в комнату ещё раз. В глаза бросилась шкатулка на туалетном столике, которая приоткрылась довольно легко. Внутри звякнули монеты — по виду серебряные. Я сгребла их в мешочек и заткнула за пояс.

Только когда вышла за ворота, вспомнила: я ведь даже не спросила, сколько стоит карету нанять. Не хотелось бы оказаться обманутой, ведь я в местных расценках ничего не смыслю.

Но возвращаться не стала. Язык есть, всегда можно им воспользоваться при желании…

Первый решительный порыв лететь со скоростью ветра прошёл быстро. Минут через двадцать я уже едва тащила ноги. Сапоги натирали, плащ тянул плечи, муфта стала неудобной, и я её сняла, сунув в подмышку. Но останавливаться не хотелось. Потому что в голове до сих пор звучали тонкие голоса: «Мамочка, не бросай нас… мы будем хорошими…»

Господи…

Как?

Как мать могла такое сотворить? Отдать детей в приют и закрыть от них свое сердце. В таких заведениях, особенно в подобную эпоху, дети частенько умирали от холода, голода и болезней. Примеров подобного в истории — масса.

Это же уму непостижимо! Чудовище какое-то, а не мать. И ради чего? Ради какой-то наживы? Чтобы держать ручки в чистоте, а платьица в порядке?

И в итоге — ничего у неё не осталось. Ни детей, ни дома, ни денег. Только я — вытащенная из другого мира, чтобы разгребать её руины. А она потом вернётся и, значит, царствовать будет. Угу. Размечталась…

Я кипела. Не просто от возмущения. От какого-то омерзительного чувства, что я ношу на себе чужое, оскверненное мерзкими поступками тело. Хоть оно и похоже на мое собственное.

Пока шла, город начал оживать. Мыслей в голове роилось слишком много, но всё равно я не могла не оглядываться по сторонам.

Улицы столицы были довольно-таки широкими, но сплошь из грязи. Местами брусчатка, местами земля, разбитая тележными колёсами и лошадиными копытами. Снег лежал клочками, больше в канавках и на крышах. Дома теснились плечом к плечу — двухэтажные, с облупившейся краской, с облезающими ставнями. Некоторые с мезонинами, другие — вовсе без отделки. Дым из труб, стайки ворон, сидящих на бельевых веревках….

Прохожие попадались самые разные.

Купчихи в меховых накидках и тяжёлых шляпах с перьями. Торговки с корзинами, подвязанными на локтях. Мальчишки с грязными лицами, гоняющие палкой обруч. Старики в поношенных шинелях и в валенках, идущие куда-то, словно по привычке.

У лавок и магазинов — вывески: «Галантерея Васильева», «Аптекарская лавка», «Мясная лавка Погорельского», «Фотографъ». На одной вывеске нарисован утюг — очевидно, прачечная. Запахи в воздухе — от дыма и навоза до тёплой сдобы и варёных щей.

Интересно? Безумно. Словно гуляю внутри живой картины. Но наслаждаться этим не хотелось. Потому что я шла сейчас не туристом. Я шла матерью. Или, по крайней мере, той, кто заменит мать, раз уж родная решила «выйти из чата»…

Ноги гудели. Платок развязался и трепался на ветру. Кто-то неподалеку насвистывал старинную мелодию, а я шла, глядя прямо перед собой. Потому что внутри уже не просто кипело — выливалось через край!

Пелагея… Как же ты умудрилась просадить свою жизнь? И как вообще у тебя хватило наглости вытащить меня, чтобы я всё тебе подчистила?

Нет, милая. Теперь я здесь. Я — в твоём теле. И если уж ты думала, что получишь из меня послушную подмену — то обломайся.

Пока я дышу — я и решаю. И первым делом — я верну твоих дочерей.

А дальше… посмотрим, кто из нас в итоге станет у руля…

Я шла, устало перебирая ногами, когда вдруг прямо передо мной скрипнула и остановилась карета. Я аж подпрыгнула от неожиданности. Подумаешь, совпадение — кто-то высаживается, едет по делам. Я сделала вид, что это меня не касается, и поспешила пройти мимо.

Но не тут-то было.

Дверца с грохотом распахнулась, и изнутри выскочил незнакомый мужчина в тёплом плаще, натянутом на коротенькое туловище. На голове — нелепая широкополая шляпа, словно с чужого плеча. Он был невысокий, плотный, лет сорока пяти, с густыми чёрными бровями, которые гневно сдвинулись в одну сплошную линию.

— Пелагея! — заорал он на всю улицу так, что голуби вспорхнули с ближайшей крыши. — А ну, стойте!

Я остановилась. Вся улица моментально уставилась на нас. Кто-то замер, иные зашептались. Ну вот, только этого не хватало! Как раз «мечтала» — поиграть в звезду бульварных драм…

Решила подождать его приближения чисто из вежливости. И из инстинкта самосохранения. Кто знает, может, это здешняя налоговая?

— Вы что, бегаете теперь от меня? — возмутился незнакомец, подходя ближе. Лицо распаренное, глаза сверкают, руки жестикулируют и будто живут своей собственной жизнью… — Когда вы, наконец, вернёте долг?! Вы брали всего на месяц, прошло уже три! Вы вообще понимаете, что я готов подать в суд?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я моргнула. Один раз. Второй. Ёшкин кот! Она еще и должница!

— Я… — начала растерянно, но мужчина меня перебил.

— Вы, может, не понимаете, но я тоже не печатаю деньги в подвале! Я — торговец, а не благотворитель. Да если все будут тянуть с меня, как вы…

Я слушала его, и у меня внутри закипал естественный вопрос: что эта дура тут наворотила?!

Подняла руку, мол, прошу прощения, можно я хоть слово вставлю?

Мужик недовольно заткнулся.

— Простите, пожалуйста, — сказала я максимально спокойно. — Мне очень жаль, что я не смогла вернуть вам долг вовремя. Я… правда, постараюсь разобраться во всём как можно скорее. Прошу вас, потерпите ещё немного времени.

Он вытаращился на меня так, как будто я вдруг заговорила по-китайски.

— Потерпите?! — фыркнул он. — Да я уже и так терплю! Три месяца терплю! А у меня семья, знаете ли! Склад! Работники! Я скоро разорюсь из-за этого долга! Да чтоб я когда-нибудь ещё доверил деньги такой пройдохе, как вы…

Мне было стыдно. Не просто так, а до скрежета зубов. В своей реальной жизни я ненавидела брать в долг. Всегда гордилась тем, что всё делала сама. А эта… Пелагея, выходит, шла по жизни с протянутой рукой и с дырявой совестью. Есть такие — живут так, будто им все должны.

Но — как бы мерзко ни было — я не могла просто уйти. Я слишком ответственная для такого…

— Послушайте… — сказала тише, почти шёпотом. — Я понимаю, вы злитесь. И вы правы. Но поверьте, сейчас я делаю всё возможное, чтобы выкарабкаться. Мне правда жаль. Дайте мне ещё немного времени, и я верну всё до последней монеты.

Он замер. Лицо чуть смягчилось. Глаза перестали стрелять молниями. Кажется, у этого человека есть сердце…

— Ладно, — буркнул он наконец. — Ещё две недели. Две! И не больше.

— Спасибо, — выдохнула я. — Я вас не подведу.

— Это десять золотых, Пелагея, а не фунт изюму! — напомнил он, усаживаясь обратно в карету. — Две недели — крайний срок. А потом… сами знаете.

Карета покатила прочь. А я осталась стоять на тротуаре под десятками косых взглядов самой разношерстной толпы: от бабки с корзиной до кучера, зевающего на облучке.

В душе остался мерзкий осадок. Стыд. Чужой, но липкий, как грязь под ногтями.

— Ну что ж, Пелагея, — пробормотала себе под нос. — Мастерски ты, конечно, всё устроила. Умудрилась всех разозлить и всех бросить. А теперь я должна быть и твоим кошельком, и совестью…