Крыжовенное варенье и чужие тайны - Калинина Вера - Страница 5

В погребе горела тусклая лампочка под потолком — ватт сорок, не больше. Света хватало, чтобы разглядеть полки с банками (ряды, десятки банок, все подписанные аккуратным почерком: «Крыж. с кор. 2026», «Крыж. имб. 2025», «Малина с мятой 2025»), старый дубовый бочонок, мешки с картошкой — и тело.

Валентина Петровна Ковригина лежала у подножия лестницы. Поза была неестественная — руки раскинуты, голова повёрнута под странным углом, ноги подвернуты. Рядом — лужа янтарного варенья и осколки стекла. Разбитая банка. Трёхлитровая, судя по размеру осколков. Запах в погребе был сложный — сырая земля, плесень, яблоки (в углу стоял ящик с антоновкой), и поверх всего — сладковатый дух прокисшего варенья, который уже начал бродить.

Эксперт щёлкал фотоаппаратом. Костин стоял у стены и что-то записывал в планшет. Ложкин топтался на верхней ступеньке — ему явно было не по себе.

Я сделала шаг в сторону. Потом ещё один. Тело было укрыто простынёй, но край фартука — ситцевого, в мелкий цветочек — торчал из-под ткани. И из кармана фартука что-то выпало.

Маленький прямоугольник. Фотография.

Я наклонилась. Потом вспомнила про условие «ничего не трогать» и замерла.

— Виталий Петрович, — позвала я. — Посмотрите.

Костин подошёл, проследил за моим взглядом. Эксперт подсветил фонариком.

Фотография лежала на каменном полу, в нескольких сантиметрах от вареньевой лужи. Старая, чёрно-белая, с заломом посередине. На снимке — две молодые женщины. Они стояли на берегу реки, обнявшись. За ними — вода, кусты, какое-то строение вдалеке. Женщины улыбались.

Одну из них я узнала.

Сразу. Мгновенно. Без сомнений.

Анна Ивановна Медведева. Моя бабушка.

Я смотрела на снимок и не могла отвести взгляд. Бабушка была здесь — молодая, лет тридцати, в том самом ситцевом платье, что и на фотографии в кухне. Но здесь, на этом снимке, она была не одна. Рядом с ней стояла вторая женщина — такая же молодая, с тёмными волосами, убранными под косынку, и широкой улыбкой. Её рука лежала на плече бабушки. Они выглядели близкими — сёстры, подруги, союзницы. Что-то было в их позах такое, что говорило: эти две — заодно.

— Это ваша бабушка? — спросил Костин.

— Да, — голос у меня сел. — Анна Ивановна. А вторую я не знаю.

Костин взял фотографию пинцетом, перевернул. На обороте, выцветшими чернилами, было написано: «1973».

Всего четыре цифры. Ни имени, ни места, ни даты точнее — только год. Тысяча девятьсот семьдесят третий. За десять лет до моего рождения. За целую жизнь до того, как я узнала, что такое Тихоречье.

— Полина Сергеевна, — голос Костина звучал тихо, — вы понимаете, что это меняет дело?

Я понимала. Фотография моей бабушки в кармане убитой женщины — это не просто улика. Это дверь. Дверь в прошлое, о котором я ничего не знала.

— Вы заинтересованное лицо, Полина Сергеевна, — добавил Костин.

— В каком смысле?

— В самом прямом. — Он убрал фотографию в прозрачный пакет для улик. — Эта женщина мертва. В её кармане — снимок вашей бабушки. Вы знали Ковригину?

— Познакомилась сегодня. На набережной.

— До этого — никогда?

— Никогда.

Костин помолчал. Потом кивнул:

— Продолжим наверху. Здесь не место для разговоров.

Мы поднялись во двор. Вечерний воздух после погреба показался мне сладким — пахло яблоками, осенней листвой, дымом от печки. С Волги тянуло холодом. Небо на западе ещё светилось оранжевым, но на востоке уже сгущалась синева. Первые звёзды проступили — мелкие, сентябрьские.

Костин сорвал с дерева яблоко, вытер о рукав и откусил. Он делал это машинально, как человек, который привык есть на ходу. Яблоко хрустнуло.

— Заинтересованное лицо, — повторил Костин, дожёвывая. — Звучит почти как «сообщник».

— Виталий Петрович! — возмутилась я.

— Шучу. Почти. — Он откусил ещё. — На самом деле всё серьёзно. Ковригина умерла от удара головой о каменный пол. То ли упала с лестницы, то ли ей помогли. Орудие не найдено. Свидетелей нет. В доме ничего не пропало — деньги, драгоценности, ценные вещи на месте. Версия ограбления отпадает.

— Значит, её убили?

— Возможно. А возможно, несчастный случай. Но фотография вашей бабушки в кармане... — Костин дожевал яблоко и бросил огрызок в траву. — Это делает случайность маловероятной. Случайно с собой не носят чужие семейные снимки.

— Вы позволите мне взять фотографию?

— Зачем?

— Чтобы показать маме, — сказала я. — У нас есть семейный альбом. Я хочу понять, кто вторая женщина.

Костин подумал. Потом достал телефон, сфотографировал снимок из пакета и протянул пакет мне:

— До завтра. Потом — в дело. Это временно. И только потому, что я вам доверяю.

— Спасибо.

— Не за что. Идите на автобус. Последний рейс через пятнадцать минут. Ложкин вас проводит.

Участковый, дежуривший у калитки, вытянулся во фрунт при слове «проводит». Мы пошли по тёмной улице. Ложкин всю дорогу молчал, очевидно, всё ещё решая, кто я — прокурор, эксперт или консультант с особыми полномочиями. У автобусной остановки он козырнул:

— Счастливого пути, товарищ... э-э... товарищ Медведева!

Я села в пустой автобус. За окном темнело. Сентябрьская ночь накрывала Заозёрье — быстро, как будто торопилась. Дорога назад была такой же тряской, но я этого почти не замечала. В руке у меня был прозрачный пакет с фотографией. Две женщины на берегу реки. Одна из них — моя бабушка. Вторая — незнакомка из 1973 года.

Дома меня встретил Тимофей. Он сидел на пороге кухни — в той самой позе «я ждал тебя вечность», которую напускал всякий раз, когда я уходила больше чем на час. Увидев меня, он мяукнул — требовательно и обиженно.

— Прости, — сказала я, снимая ветровку. — Дела.

Тимофей посмотрел на меня с выражением «у тебя не может быть дел важнее моего ужина», но потом, видимо, уловил моё настроение и передумал возмущаться. Вместо этого он потёрся о мои ноги — жест одновременно собственнический и успокаивающий.

Я прошла в спальню, включила настольную лампу. Достала с полки бабушкин альбом — тяжёлый, в матерчатом переплёте тёмно-зелёного цвета, с медными уголками. Альбом пах старой бумагой и сушёной лавандой — бабушка всегда перекладывала страницы лавандовыми веточками, «чтобы память была душистой». Страницы были толстыми, картонными, с прорезями для фотографий. Каждая фотография подписана бабушкиным почерком — мелким, ровным, почти каллиграфическим.

Я листала альбом медленно, страницу за страницей. Бабушка в юности — с подругами у школы. Бабушка с дедушкой — он умер до моего рождения, я его не знала, только по снимкам. Бабушка с мамой — маленькой, смешной, в панамке. Страницы пахли временем. Я вдыхала этот запах и думала: как много в этих снимках жизни, о которой я ничего не знаю.

Нужная страница нашлась примерно в середине альбома. Та же самая фотография — бабушка на берегу, в том же ситцевом платье, в той же позе. Но здесь она была одна.

Я достала снимок из пакета, положила рядом. Сравнила.

Да. Сомнений не было: это одна и та же фотография. Тот же берег, то же освещение, те же кусты на заднем плане. Только на альбомном варианте бабушка стояла одна, а вторая женщина отсутствовала. И отсутствовала она не потому, что её не было в кадре изначально — нет, я ясно видела: кто-то разрезал фотографию. Линия среза проходила по краю плеча бабушки — аккуратная, почти нежная. Как будто тот, кто резал, не хотел повредить бабушкино изображение. Срезал только вторую женщину. Только её.

Я провела пальцем по линии среза. Бумага была гладкой, срез — ровным. Резали не ножницами, а ножом для бумаги. Или лезвием. Чья-то рука — может быть, бабушкина, а может, чья-то ещё — аккуратно отрезала вторую женщину, оставила только бабушку и вклеила обрезанный снимок в альбом.

Кто? Когда? Почему?

И главное — почему Валентина Ковригина хранила оригинальную, неразрезанную версию этой фотографии?

Я ещё раз посмотрела на снимок из погреба. Две женщины. 1973 год. За сорок с лишним лет до сегодняшнего дня. До того, как одну из них убили в собственном погребе. Нет, не одну из них — убили Валентину Ковригину, которой на снимке не было. Вторая женщина на фото — не Валентина, я была в этом уверена. У Валентины были другие черты лица, другой разрез глаз, другая форма бровей. Значит, эта вторая женщина — кто-то ещё. Кто-то, связанный и с бабушкой, и с Ковригиной.