Крыжовенное варенье и чужие тайны - Калинина Вера - Страница 3

— Полина Сергеевна! — Мила Дроздова вылетела из-за угла шатра с планшетом в руках и выражением человека, который не спал три дня и уже не надеется заснуть в ближайшую неделю. — Отлично, вы здесь! Скажите, вы принесёте варенье завтра или послезавтра? У меня тут таблица — мне нужно понимать, сколько банок крыжовенного будет в общей сложности!

Мила была одета в ярко-зелёную фестивальную футболку с надписью «Волжские закатки» и джинсы. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Вид был энергичный до изнеможения — человек, который живёт на кофе и организаторском энтузиазме.

— Завтра принесу, — сказала я. — У меня пока десять банок. Может, ещё одну партию сварю.

— Десять? Отлично! — Мила сделала пометку в планшете. — Среди крыжовенных будет конкуренция, но это даже хорошо! Зрителям нравится, когда есть из чего выбирать. Тем более что приедет Ковригина.

— Ковригина?

— Ой, Полина Сергеевна, вы что, не знаете? Валентина Петровна Ковригина! — Мила произнесла имя с тем особенным придыханием, с каким говорят о местных знаменитостях. — Она три года подряд выигрывала областной конкурс заготовок! Её крыжовенное варенье называют «царским». К ней домой приезжают за банкой из самого областного центра! Я её еле уговорила участвовать — она сказала, что это «деревенский фестиваль, недостойный её статуса». Но я знала, что если Ковригина будет в программе, фестиваль — настоящий.

— И что, уговорили?

— Уговорила! — Мила сияла. — Она приедет сегодня. Уже должна быть где-то здесь!

Я огляделась. На набережной, в дальнем конце, у центрального шатра, собралась небольшая группа женщин. Среди них я узнала Тамару Белкину — высокую, крупную женщину лет сорока восьми, в ярко-красном сарафане и с причёской-«хала». Тамара громко, на всю набережную, рассказывала о своём малиновом варенье и о том, что «этот фестиваль наконец покажет всем, кто в Тихоречье лучшая хозяйка». Слушательницы переглядывались с выражением лёгкой усталости.

Рядом стояла Фаина — моя соседка, сухонькая старушка восьмидесяти двух лет, которая знала про всех в городе примерно всё и делилась этим знанием со мной на регулярной основе. Фаина заметила меня, подошла и встала так, чтобы наши плечи почти соприкасались, — её обычная манера конфиденциального разговора.

— Слышишь, что Тамарка говорит? — прошептала Фаина. — «Всё сама, всё своё, без химии». А я тебе так скажу, Полина: я ничего не говорю. Но секретный ингредиент у неё — пектин.

— В смысле?

— Покупной пектин! Порошок такой белый. С ним любое варенье гуще делается. Хоть из лопухов вари — будет как мармелад! А Тамарка говорит, что у неё «малина сама такая». Ну-ну.

Фаина поджала губы — жест, означавший высшую степень морального осуждения.

— Вы уверены?

— Я ничего не говорю, — повторила Фаина. — Но моя племянница видела в мусорном ведре у Тамарки пачку из-под пектина. Случайно видела. Просто мимо проходила.

Я усмехнулась. Представить Фаинину племянницу, которая «просто мимо проходила» мимо чужого мусорного ведра, было довольно трудно, но в Тихоречье такие вещи считались нормальными. Местная разведка работала без выходных.

— А по правилам фестиваля пектин разрешён? — спросила я.

— Не-а! — Фаина покачала головой. — Только натуральное! Только ягода, сахар и любовь, как Мила говорит. А у Тамарки, выходит, любви-то и нет!

Она хихикнула — сухо, как осенний лист. Я оглянулась на Тамару. Та уже перешла к рассказу о том, как она придумала новый рецепт малинового варенья с розовыми лепестками, и её слушательницы делали вежливые лица.

В этот момент шум на набережной как будто изменился. Я не сразу поняла, что произошло — просто вдруг стало тише. Женщины у шатров перестали разговаривать, головы повернулись в сторону лестницы, ведущей на набережную. Даже Тамара замолчала на полуслове.

По лестнице спускалась женщина.

Ей было за шестьдесят — статная, высокая, с той особой осанкой, которая бывает у бывших учительниц или директоров школ: прямая спина, расправленные плечи, подбородок чуть приподнят. Оделась она не по-фестивальному — тёмно-синий костюм, белая блузка с брошью на воротнике, туфли на низком каблуке. Седые волосы уложены в строгий пучок. В руках — плетёная корзина, накрытая льняной салфеткой.

Она шла медленно, не глядя по сторонам, — как будто не замечала, что набережная замолчала при её появлении. Или делала вид, что не замечает. В её походке была уверенность человека, который привык, что дорогу уступают.

— Ковригина, — прошептала Фаина мне на ухо. — Валентина Петровна. Собственной персоной.

Я смотрела на неё. Вблизи Валентина Петровна оказалась ещё более внушительной, чем издалека. У неё было лицо с резкими чертами — крупный нос, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, привычно сжатые в линию. Кожа на лице была покрыта сеткой мелких морщин, но это не старило её, а скорее придавало лицу ту особую фактуру, которая бывает у старых фотографий. «С такой фамилией и внешностью хорошо быть королевой», — подумала я. Ковригина — Коврига. Каравай. Что-то от земного, прочного, бесспорного.

Валентина Петровна подошла к столу с крыжовенным вареньем и остановилась. Поставила корзину на стол. Женщины вокруг почтительно расступились — образовалось пустое пространство, как вокруг экспоната в музее.

— Добрый день, — сказала она. Голос был низким, чуть хрипловатым — курила, наверное. — Это вся экспозиция по крыжовнику?

Мила Дроздова подлетела к ней, как мотылёк к лампе:

— Валентина Петровна! Как доехали? Как разместились? Вам удобно?

— Доехала, разместилась, — Ковригина кивнула. — Я остановилась не в гостинице, а у родственницы. Так спокойнее.

Она обвела взглядом столы, задержалась на банках. Потом её взгляд упал на меня. Я почувствовала, как меня оценивают — быстро, профессионально, как кондитер оценивает чужую выпечку.

— Ваше варенье? — спросила она, кивнув на мою табличку.

— Моё.

— По бабушкиному рецепту?

— Да, — сказала я. — Анна Ивановна Медведева. Моя бабушка.

По лицу Ковригиной пробежало странное выражение — что-то промелькнуло и исчезло, как тень облака по воде. Но она тут же взяла себя в руки и кивнула:

— Это серьёзная заявка. Династия — это редкость. У меня, например, дочь варенье не варит. Вообще. Говорит, проще купить.

— У меня некому передать, кроме внучки, — сказала я. — А внуков у меня нет.

Ковригина снова посмотрела на меня — теперь уже с каким-то другим выражением. Не оценивающим, а скорее разглядывающим, как будто она что-то прикидывала про себя.

— Династия — это серьёзно, — повторила она. — Но побеждает не династия. Побеждает варенье. Увидим на дегустации.

Она отвернулась, взяла свою корзину и направилась к дальнему шатру. Женщины снова зашептались. Тамара Белкина демонстративно громко сказала: «Ну конечно, королева пришла. Только королева-то на пенсии, а фестиваль новый». Её никто не поддержал.

Фаина снова оказалась рядом со мной:

— Чуешь? — прошептала она. — Вот так и начинаются войны. Не с пушек — с банок.

— Фаина, вы прямо философ.

— Я ничего не говорю, — Фаина улыбнулась щербатым ртом. — Но пектин — это только начало.

Сентябрьское солнце клонилось к закату. Набережная пахла Волгой, корицей и приближающейся осенью.

Вечером я снова стояла на кухне — теперь раскладывала по банкам вторую партию варенья. Эту я решила сварить попозже, когда жара спала и голова стала яснее. Крыжовник, собранный после обеда, лежал в тазу — чуть более спелый, чем утренний, почти прозрачный на свет. Я варила его медленно, как бабушка учила: довела до кипения три раза, каждый раз снимая с огня и давая остыть. Такое варенье получалось более ароматным — ягоды не разваривались, а как будто пропитывались сиропом изнутри.

Банки стояли в ряд на столе. Я наполняла их аккуратно, стараясь не капать мимо. Этикетки Антона уже красовались на утренних банках — на подоконнике они выглядели как маленькие произведения искусства. Я подумала: надо будет попросить его нарисовать такие же на эту партию. Или не просить — он сам придёт завтра и скажет что-нибудь про балку или водосток, и я пойму, что он имел в виду.