Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 29

Савинов развернул оборону с пугающей эффективностью регулярной армии. Он не стал выводить людей в поле. Два ряда стрелков за бревнами частокола, фланговые группы, скрытые в засаде, и полная тишина. Бандиты шли на «тихий лагерь», а попали в стальную мясорубку.

Бой длился всего десять минут. Ермолай описывал это без прикрас: треск ружейных залпов, крики в темноте и бессильная ярость сброда против дисциплинированного огня. У атакующих не было ни единого шанса. Опытные егеря били прицельно, экономя патроны. Когда пороховой дым рассеялся в утреннем тумане, картина была мрачной: восемнадцать убитых и двенадцать раненых нападавших. У Савинова — всего трое легкораненых солдат. Мои артельщики, дисциплинированно сидевшие в укрытиях с заряженными карабинами, не потеряли ни одного человека.

Самого «атамана» нашли в кустах у ручья. Он не успел даже выстрелить. При нем обнаружили вещицу, которая заставила меня надолго задуматься: новенький английский пистолет, пахнущий свежей смазкой, и тугой кошель, набитый золотыми монетами. Это были не наши рубли и не кустарные слитки. Явный след чьих-то больших интересов и очень длинных рук. Савинов в приложении к рапорту прямо указал: за бандой стоял кто-то с деньгами, кто очень не хотел видеть здесь российскую промышленную экспансию.

— Большая игра добралась и до Алтая, — пробормотал я, сделав глоток сбитня.

Но после боя Савинов не успокоился. Он понимал, что оставлять недобитков в тылу — значит подписать себе приговор. Егеря провели «зачистку». В радиусе пятидесяти верст они прошли тайгу прочесом, как расческой. Обнаружили три нелегальных стана, где скрывались остатки банды и те, кто им сочувствовал. Инструмент конфисковали, намытый песок изъяли в пользу казны, а самих старателей разогнали, пообещав в следующий раз разговор покороче.

И тут случилось то, чего мы не ждали. Старообрядцы из дальних скитов, которые до этого смотрели на наших ребят как на незваных захватчиков, вдруг сменили гнев на милость. После разгрома банды, которая годами грабила их и угоняла скот, они пришли в лагерь. С хлебом и крупной солью на вышитых рушниках. Для них экспедиция в один миг превратилась из «бесовых слуг на дымящих телегах» в защитников.

Золотодобыча при этом не замирала ни на час. Пока егеря чистили стволы, артельщики продолжали копать. Сёмка, один из моих лучших учеников, выразился просто: «Война войной, а план по намывке никто не отменял». Они работали как заведенные, словно пороховая гарь придала им сил.

Цифры в сводке за три месяца радовали. Алтай давал такие объемы, что наш «Лисий хвост» на его фоне выглядел скромной песочницей. То, что мы здесь мыли год, там поднимали за квартал. Я смотрел в потолок, и в голове сами собой выстраивались цепочки: новые заводы и магистрали, новые школы.

Вездеходы на Алтае стали ключом к жизни. Без их широких гусениц и мощных двигателей вывезти такое количество золота из поймы в укрепленный лагерь было бы невозможно. Лошади просто тонули в грязи. Эти машины доставляли провиант, эвакуировали раненых и позволяли Савинову перебрасывать группы стрелков туда, где они были нужнее всего.

Радиосвязь же стала их глазами. Ермолай подчеркнул это отдельным абзацем: без предупреждения с поста на сопке атака застала бы их врасплох. Тогда бы мы сейчас не радовались золоту, а писали похоронки в Петербург.

Рапорт Савинова, приложенный к депеше, был краток. «Территория контролируется, угроза ликвидирована, предлагаю строительство постоянного форта и увеличение гарнизона». Капитан знал свое дело — он строил плацдарм.

Я вызвал Степана.

— Эту бумагу — лично Николаю, — я протянул ему рапорт Савинова. — Пускай великий князь видит, на что идут его люди и наши технологии. Там не просто золото, Степан. Там рождается новая граница.

Когда дверь за канцеляристом закрылась, я снова взял перо. Мне нужно было ответить Ермолаю.

Я писал быстро, не выбирая выражений. Одобрил расширение шурфов. Пообещал, что зимний обоз с припасами и запчастями выйдет со дня на день — Архип уже готовил специальные сани для вездеходов. В конце я добавил от себя, отбросив официальный тон:

«За бой — молодцы, за золото — молодцы вдвойне. Но за то, что живы все остались — молодцы втройне. Крепитесь, парни. Вы нужное дело делаете».

Я поставил точку, чувствуя, как внутри ворочается гордость. Мы закрепились на Алтае. Теперь нас оттуда не выкурить ни бандитским ножом, ни британским золотом, ни самим чертям из преисподней. Зверь шагнул на восток и вцепился в эту землю когтями из невьянской стали.

Февраль на Урале — это не месяц, это затяжной прыжок в ледяную бездну. Ветер со свистом вкручивался в оконные рамы, а снежная пыль забивала любые щели. Я сидел в радиорубке. Через треск помех прорывался сухой стук морзянки.

Анютка, наша бессменная хозяйка эфира, быстро записывала точки и тире в журнал. От напряжения, её карандаш мелко дрожал. Когда она закончила, то не сразу протянула мне листок. Несколько секунд девушка просто смотрела на текст, а потом медленно выдохнула, и облачко пара коснулось её озябших пальцев.

— Из Екатеринбурга, Андрей Петрович. От Степана, — она наконец протянула мне бланк. — Но слова… слова не его. Передано фельдъегерем из столицы прямо на станцию.

Я взял листок. Короткие рубленые фразы, лишенные всякого изящества, характерного для девятнадцатого века. Николай не любил лишних слов, особенно когда речь шла о деле.

«Алтай себя оправдывает. Территория Империи останется целостной. Савинову повышение. Вам благодарность».

Я прочитал это трижды. Оправдывает. Это означало, что золото пошло таким потоком, который заставил даже холодного Николая признать успех. Но фраза про целостность… она царапнула меня сильнее всего.

Степан приехал через два дня, обросший инеем по самые брови, но с глазами, в которых полыхал азарт удачливого игрока. Мы закрылись в конторе. На столе остывал сбитень, а за окном выла метель, пытаясь вырвать ставни.

— Ты понимаешь, что он написал, Андрей Петрович? — Степан ткнул пальцем в радиограмму, которую я положил перед ним. — Он ведь не про бандитов это. «Целостность» в устах великого князя — это юридический засов.

Я подошел к окну, глядя на тонущие в белой хмари огни прииска.

— Понимаю. Савинов в рапорте указывал на английское оружие. Николай дает понять и Пекину, и Лондону: мы здесь сели плотно. Это больше не спорная земля и не охотничьи угодья. Это государственная граница.

— И не только, — Степан понизил голос, подавшись вперед. — Для нас это означает, что Алтай теперь — казенная аренда. Частники, такие как Рябов был и им подобные, могут больше не облизываться. Николай вывел эти земли из-под обычного права. Теперь там только Ермолай и штыки Савинова. Никто не сможет оспорить право Империи на добычу, потому что оно освящено интересом короны.

В дверях появилась Аня с сыном. Димка медленно вышагивал, держась за руку мамы, смешно морща нос и щурясь на свет керосиновой лампы. Она подошла ближе, прислушиваясь к нашему разговору.

— Это защита, Андрей, — тихо произнесла она. — Но это и клетка. Посмотри на эти слова. Он благодарит тебя так, как благодарят верного слугу, который принес ценный трофей. Мы теперь не просто артельщики. Мы часть огромного механизма, который не сможет дать задний ход.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде я прочитал ту же тревогу, что грызла меня самого. Николай Павлович не умел быть просто партнером. Он либо покровительствовал, либо ломал. И его благодарность стоила дороже любого золота, потому что она привязывала нас к нему намертво. Теперь, если великий князь попросит невозможного, у нас не будет права сказать «нет». Мы стали слишком ценны, чтобы принадлежать самим себе.

Игнат сидел у печи в кузне, точа бруском свой старый тесак. Скрежет металла о камень в тишине цеха действовал на нервы, но унтер казался абсолютно спокойным. Когда я рассказал ему о бое и о том, что Савинову дали чин, он даже не поднял головы.