Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 27

Я заглянул в кабину. Ефим Черепанов уже занял свое место. Он сидел на жестком сиденье, вцепившись в рычаг. Его лицо сейчас казалось высеченным из гранита. Он не смотрел на толпу. Он слушал машину. Мирон стоял рядом, склонившись над блоком цилиндров. Парень выглядел так, будто сам был частью этого дизеля — он постоянно что-то подтягивал, проверял, касаясь металла с такой нежностью, с какой влюбленный касается руки невесты.

— Ну что, Мирон, — я перегнулся через борт, пытаясь унять колотящееся в горле сердце. — Готовы? Не подведет «Зверь»?

Мирон поднял голову. На его перемазанном сажей лице сверкнула ослепительная улыбка.

— Да куда он денется, Андрей Петрович? — выкрикнул он, перекрывая гул толпы. — Масло свежее, солярка чистая, как слеза. Он уже сам рвется в бой, я его прямо подошвами чувствую!

— Ефим Алексеевич? — я посмотрел на старшего Черепанова. Тот лишь коротко кивнул, не оборачиваясь.

— Тронемся, Петрович. С богом.

Я спустился на платформу, где меня уже ждала Аня. Она стояла, кутаясь в богатую соболью накидку, и прижимала к себе восьмимесячного сына. Наш наследник был упакован в меха так плотно, что наружу торчал только кончик крошечного носа, который смешно морщился от сырого воздуха.

— Аня, может, всё-таки дома? — я в сотый раз попытался воззвать к её здравому смыслу. — Тут копоть, шум…

— И не надейся, Воронов, — отрезала она, и в её глазах плясали искры того самого упрямства, за которое я её и полюбил. — Он должен здесь быть. Это его мир, Андрей. Пусть привыкает к запаху солярки с детства. Увидит он это потом на картинках в твоих книгах, а сегодня он будет присутствовать при истории. И точка.

Рядом с нами, опираясь на массивную трость с набалдашником из горного хрусталя, застыл Павел Николаевич Демидов. Его дорогая шуба казалась здесь верхом излишества, но лицо… лицо Демидова выражало такую гамму эмоций, что я на секунду залюбовался. Этот человек десятилетиями строил свое благополучие на крепостном труде, на тысячах рук, машущих кайлом, а теперь он стоял и смотрел, как плод его же инвестиций готовится умножить этот труд на ноль. В его взгляде не было страха перед новым миром — там была жадная, почти детская потребность увидеть, как эта железная гора сдвинется сама собой.

— Андрей, — тихо позвал он, не отрывая глаз от локомотива. — Ты понимаешь, что если эта штука пойдет… то мир, каким я его знал, закончится. Прямо здесь, на этой станции.

— Он не закончится, Павел Николаевич, — ответил я. — Он просто наконец-то по-настоящему начнется.

Мирон сделал знак отцу. Раздался резкий лязг — это Мирон рванул пусковой маховик. Секунда тишины, от которой заложило уши, а затем… дизель схватил. Грохот заполнил пространство мгновенно. Это не был шипящий звук паровика, нет. Это был утробный и низкий рокот. Из высокой трубы вырвалось плотное кольцо серо-сизого дыма, и толпа на перроне синхронно, словно по команде, отшатнулась назад. У коновязи за забором началось форменное безумие — кони встали на дыбы, храпя и пытаясь сорваться с привязи. Запахло чем-то совершенно инородным для этого времени — жженой нефтью, мощью и новой эпохой.

Ефим плавно, с ювелирной точностью, которую он вырабатывал месяцами на испытаниях, выжал муфту. Включил передачу. Колеса локомотива издали протяжный, надрывный скрежет, вгрызаясь в рельсы. Весь состав вздрогнул. Стальные сцепки между платформами натянулись с таким звоном, будто кто-то ударил в гигантский колокол. И мы тронулись.

Сначала это было почти незаметно — сантиметр за сантиметром. Локомотив словно преодолевал сопротивление самого времени. Но вот колеса провернулись еще раз, еще… И тяжеленные платформы, груженные железом, послушно последовали за нашим «Зверем».

— Поехали… — прошептала Аня, прижимая Димку, нашего первенца плотнее к себе.

Скорость росла с пугающей для этой толпы быстротой. Пять верст в час. Десять. Потом пятнадцать. Мы уже не просто ползли — мы катились. Грохот дизеля отражался от стен заводских корпусов, создавая невероятную акустическую волну. Рельсы под нами запели ту самую песню, которую я помнил из своего прошлого мира — ритмичный, убаюкивающий стук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Это был пульс прогресса, и он бился ровно, без перебоев.

Толпа на станции буквально взорвалась. Кто-то дико свистел, засунув два пальца в рот, кто-то испуганно крестился, глядя на «бесову колесницу», а пара молодых подмастерьев сорвалась с места и побежала вдоль путей, пытаясь обогнать поезд. Они продержались секунд тридцать, а потом состав, набирая инерцию, легко и изящно оставил их позади, глотать пыль и выхлопные газы. Я смотрел на их уменьшающиеся фигурки и чувствовал внутри восторг.

Через час мы подошли к мосту через Нейву. Я непроизвольно задержал дыхание, вцепившись в поручни платформы. Егор, наш мастер-каменщик, стоял внизу у самой воды, задрав голову. Мост выглядел монументально — три гранитных пролета, вросших в берега. Локомотив въехал на полотно, и я приготовился к вибрации, к дрожи конструкции… но ничего не произошло. Каменные опоры приняли вес груженого состава без единого звука и без малейшего стона. Егор просто поднял руку, приветствуя нас, и я увидел на его лице выражение человека, который только что сдал самый важный экзамен в своей жизни.

— Ты это видела, Аня? — крикнул я, перекрывая ветер. — Стоит! Как влитой стоит!

Тридцать верст до Тагила, которые раньше на конных подводах в распутицу преодолевались за день, а то и за два изнурительного труда, пролетели за два с половиной часа. Мы сделали одну короткую остановку посреди леса — Мирон, спрыгнув прямо в черничник, быстро ощупал буксовые коробки.

— Горячие, батя, но терпимо! — проорал он Ефиму, проверяя смазку. — Не течет, держит!

Я же, пока он проверял, спрыгнул, собрав горсть черники и протянул её Ане. Она улыбнувшись подставила ладонь.

Когда на горизонте показались трубы Нижнетагильского завода, я понял, что весть о нашем приезде нас обогнала. На станции нас встречали так, будто мы были инопланетным кораблем, совершившим посадку на Красной площади. Рабочие высыпали из цехов, бросив смены. Детвора облепила все окрестные заборы и крыши сараев. Какой-то старик в рваном армяке упал на колени прямо в грязь перед рельсами и неистово крестился, не в силах осознать увиденное.

Ефим плавно перекрыл подачу топлива. Дизель издал прощальный рык и затих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, в которой слышно было только, как остывает металл. Черепанов-старший медленно выбрался из кабины. Его ноги на твердой земле даже поначалу не слушались. Он постоял секунду, опираясь на поручень, а потом… просто обнял Мирона. Молча и крепко. Отец и сын, два гения, которые только что вырвали у природы кусок её тайны. Вся толпа вокруг замерла. Никто не смел нарушить этот момент. Я видел, как у Ефима дрогнули плечи, и отвел взгляд.

Демидов подошел ко мне, когда мы с Аней спускались с платформы. Он медленно снял свою соболью шапку, подставив голову прохладному ветру.

— Воронов, — произнес он, и в его голосе не было ни привычной торговой хитрости, ни иронии. Это была какая-то почти детская, обезоруживающая откровенность. — Я за свою жизнь много чего повидал. И как люди гибнут в шахтах, и как золото рекой течет. Но чтобы железо… само… вот так бегало по рельсам, без коней, без пара и без божьей помощи… Это, брат, за гранью моего понимания. Совсем за гранью.

Я посмотрел на него, потом на Аню, которая улыбалась, прижимая сына, и наконец на наш локомотив.

— Это не за гранью, Павел Николаевич, — ответил я. — Это просто начало.

В моем прошлом мире первый русский паровоз Черепановых пробежал по этим заводам только в 1834 году. А здесь и сейчас, до этого времени было еще больше десяти лет. И наш дизельный локомотив уже прошел свои первые пятьдесят верст. История не просто изменилась — она совершила прыжок.

Новость о нашем «самоходном поезде» прошила Урал быстрее, чем весенний паводок срывает мостки. Я еще не успел толком отмыть руки от мазута после первого рейса в Тагил, а слухи уже обросли такими подробностями, что впору было креститься. Говорили разное: от «тайного демидовского дракона на цепи» до «железной печи, которая из воздуха уголь берет». Через неделю в Перми купцы шептались об этом в каждой чайной, а спустя месяц, судя по испуганным глазам столичных курьеров, весть достигла Петербурга.