Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Громов Ян - Страница 20

— Андрей Петрович! — заорал Степан, запутавшись длинными полами в подножке и едва не нырнув лицом в лужу мазута.

Я отложил измерительный циркуль и шагнул навстречу, распахивая дверь. Степан влетел в помещение, задыхаясь от бега и адреналина. Он дрожащими руками расстегнул ремни портфеля и бережно, почти с религиозным трепетом, извлек на свет конверт. Плотная, дорогая бумага цвета слоновой кости. А на тыльной стороне красовалась массивная бляха сургучной печати. Двуглавый орел с растопыренными крыльями смотрел во все стороны, охраняя тайну отправителя. Сургуч блестел, не тронутый ничьим любопытством.

— Я коней загнал, — сипло выдавил Степан, падая на ближайший стул и стягивая цилиндр. — Из рук в руки взял у жандармского офицера. Тот сказал: лично Воронову. Депеша от великого князя.

В конторе мгновенно стало тихо. Аня, скрипевшая до этого пером над ведомостями, замерла. Игнат, зашедший минут десять назад за новыми подковами, подобрался, инстинктивно сдвигаясь ближе к выходу и перекрывая дверной проем широкой спиной. Я взял конверт. Бумага приятно холодила пальцы, источая еле уловимый запах дорогого табака и канифоли. Канцелярский нож с тихим хрустом срезал край.

Внутри лежал единственный сложенный вдвое лист. Почерк Николая Павловича я узнал сразу. Никаких вензелей, никаких придворных расшаркиваний. Крупные, жесткие буквы, вдавленные в бумагу с силой уверенного в себе человека. Я пододвинул стул поближе к керосиновой лампе, вчитываясь в короткие рубленые строки.

«Рад сообщить, что золотодобыча на Алтае подтверждает ваши расчёты. Сведения, поступающие от капитана Савинова, свидетельствуют об объёмах, превышающих ожидания. Территория Империи останется целостной. Продолжайте».

Я перечитал эти четыре сухих предложения дважды, пропуская слова через внутренний фильтр. За скупым канцелярским тоном скрывалась колоссальная геополитическая победа. Николай получил именно то, что хотел. Стратегический, неисчерпаемый финансовый резерв, спрятанный далеко за Уралом. Деньги, которые пойдут мимо неповоротливого Государственного совета прямиком на укрепление южных рубежей и модернизацию армии. А фраза про целостность Империи ясно давала понять — интриги вокруг продажи Аляски отложены в долгий ящик.

— Что там, Андрей Петрович? — глухо спросил Игнат, сверля взглядом конверт. — Мальцы наши как?

Я оторвал глаза от бумаги и посмотрел на старого вояку.

— Живы наши мальцы, Игнат, — я улыбнулся краешком губ. — Более того, капитан Савинов шлет в столицу такие отчеты, от которых у царедворцев челюсти падают. Князь приказал продолжать в том же духе.

Игнат шумно выдохнул, его каменное, изрезанное морщинами лицо едва заметно расслабилось. Унтер провел широкой ладонью по усам и удовлетворенно кивнул.

— Значит, не зря я из них всю дурь на плацу выколачивал, — проворчал он, поправляя ремень. — Пригодилась наука. Смогут за себя постоять на тех камнях.

Я хотел было отложить бумагу, но Аня внезапно подалась вперед. Ее тонкие пальцы перехватили край листа, разворачивая его к свету.

— Подожди, Андрей. Тут еще приписка в самом низу. Другим почерком, — она прищурилась, вглядываясь в мелкие, убористые буквы писаря.

Я склонился над столом. Действительно, в самом углу, под росписью великого князя, ютилась скромная, бюрократическая ремарка: «Его Императорское Высочество изволили распорядиться о присвоении коллежского советника Воронова Андрея Петровича ранга советника коммерции, с правом ношения мундира и табельного оружия».

Я моргнул, прогоняя наваждение, и вперился в эту строчку. Советник коммерции. В моей голове быстро защелкали шестеренки исторических знаний. Это был не просто красивый поплавок на лацкан сюртука. Это был юридический статус восьмого класса. Пропуск в высшую лигу государственного снабжения.

Услышав мой перевод вслух, Степан подскочил со стула так резво, будто под ним сработала пружина. Усталость с него сняло как рукой. Его глаза расширились от шока, а затем вспыхнули диким, коммерческим азартом.

— Андрей Петрович! Вы хоть понимаете, что это значит⁈ — Степан заходил по конторе, размахивая руками. — Это меняет вообще всё! С этим чином нас больше никакая уездная собака не смеет даже попытаться укусить! Есин и вся эта пермская чиновничья братия теперь будут с вами разговаривать исключительно стоя и сняв шапку! Мы можем выходить на торги напрямую с казной! Без посредников, без взяток гильдиям!

Я опустился на стул, слушая возбужденный монолог нашего финансиста. Внутри бушевал целый коктейль. Злая и торжествующая радость мешалась с прохладным, отрезвляющим пониманием того, куда именно я только что вляпался. Меня ввинтили в государственную машину. Я больше не был просто наглым выскочкой с чертежами дизеля в кармане. Империя выдала мне официальный ярлык, признав своей шестеренкой.

Глубоко за полночь, когда прииск окончательно затих, убаюканный мерным шипением мазутных котлов, мы сидели в своей комнате. Керосиновая лампа бросала теплые круги света на бревенчатые стены. Я крутил в пальцах холодный сапфировый перстень — тот самый подарок Николая. Грани камня тускло поблескивали.

— Знаешь, Ань, — тихо произнес я, глядя на темнеющее окно. — Я иногда настолько с головой ухожу в эти клапана, форсунки и расчеты, что напрочь забываю, что играю по правилам мира, в котором твою жизнь, твой бизнес и само твое существование могут перечеркнуть или возвысить одним росчерком гусиного пера.

Аня отложила расческу, неслышно подошла сзади и положила ладони мне на плечи. Она мягко забрала перстень из моих пальцев и решительно, с легким нажимом надела его обратно на мой безымянный палец.

— Ты не играешь, Андрей, — ее голос прозвучал твердо, прогоняя мои рефлексии. — Ты строишь. И они видят это. Если бы ты просто играл в местного царька, они бы тебя раздавили. Никто не дает чины и солдат тем, кто ничего не значит. Ты заставил их поверить в свое дело.

Я накрыл её теплую ладонь своей и кивнул. На следующий день я сел писать ответ. Строго, по существу, без лишних восторгов. Поблагодарил за доверие. Коротко, в цифрах расписал текущий моторесурс наших дизелей, метраж уложенной железной дороги на Тагил.

Через пару часов курьер умчал обратно, увозя мое послание в Петербург. Я долго стоял на крыльце, глядя, как пролетка растворяется в сизой таежной дымке. Мое прошлое — вой сирен скорой помощи, холодная пластиковая панель «ТРЭКОЛа» и бесконечная тундра двадцать первого века — сейчас казалось мне странным, иллюзорным сном. Сном, от которого я окончательно и безвозвратно проснулся под стук кувалд моего собственного завода.

Я возвращался домой, когда над прииском уже сгустились плотные, чернильные сумерки. Сапоги привычно вязли в липкой грязи, а в ушах всё ещё стоял гул станочного парка. Плечи ломило от усталости, пальцы, со въевшимся мазутом и металлической пылью, плохо слушались, но внутри горело тихое удовлетворение — новый редуктор встал как влитой. Я толкнул тяжелую дверь нашего дома, ожидая привычного запаха травяного чая и тепла натопленной печи, но вместо этого меня встретила странная, звенящая тишина.

В гостиной горела всего одна лампа, выкрученная на самый минимум. Аня сидела в кресле у окна, сжавшись в комок. Она даже не подняла головы, когда я вошел. Я сбросил промасленную куртку прямо на сундук и шагнул к ней, чувствуя, как внутри мгновенно натянулась тревожная струна.

— Ань? Ты чего в темноте? — я присел рядом на корточки, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Она всхлипнула. Плечи её мелко задрожали, и этот звук ударил по мне сильнее, чем взрыв парового котла. Я коснулся её колен, и она внезапно разрыдалась — открыто, навзрыд, закрыв лицо ладонями. У меня внутри всё похолодело. Мозг, привыкший к четким алгоритмам скорой помощи, начал лихорадочно перебирать варианты: болезнь? Плохие новости из Петербурга? Кто-то обидел?

— Ну всё, всё, маленькая моя, — я осторожно обнял её, чувствуя, какая она сейчас хрупкая под тонкой тканью домашнего платья. — Рассказывай. Что случилось? Кто посмел?