Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Тарасов Ник - Страница 30

Завтра, Андрей. Завтра ты начнешь самую главную стройку в своей жизни. И чертежей у тебя нет.

Вечер накануне свадьбы имеет свойство давить на нервы с особым цинизмом. Вроде бы всё готово, шестеренки смазаны, маховик раскручен, но ты сидишь и ждешь подвоха, как механик перед первым пуском двигателя, который собирал в темноте на ощупь.

Аня ушла час назад. Традиция, чтоб её. Невеста не должна ночевать под одной крышей с женихом перед венчанием. Умом я понимал: порядок есть порядок. Но вот нутром…

Нутром я чувствовал пустоту.

Дом Степана, который все эти дни гудел, как наш механический цех, вдруг затих. Семён с Демьяном умотали по каким-то последним поручениям, сам Степан, кажется, забаррикадировался у себя в кабинете, сводя дебет с кредитом.

Я сидел в гостиной. Один.

Тишина была не той, к которой я привык в тайге. Таежная тишина живая: там скрипнет сосна, там ухнет филин или ветер запутается в кронах. А здесь, в нашем доме, тишина была мертвой.

Я поймал себя на том, что прислушиваюсь. Нет ли легких шагов в коридоре? Не скрипнет ли половица под её ногой? Не зашуршит ли платье?

Ничего.

Странно, как быстро привыкаешь к человеку. Ещё полгода назад я был одиноким волком, грызущим мерзлую землю зубами. А теперь мне физически не хватало её присутствия. Не разговоров, не прикосновений даже, а просто ощущения, что она где-то рядом, дышит одним со мной воздухом, хмурится над чертежом или смеется над моими дурацкими шутками.

Дверь скрипнула, но шаги были слишком уверенными.

На пороге возник Игнат. В одной руке он держал два пузатых фужера, в другой — темную, запыленную бутылку без этикетки.

— Не спится, Андрей Петрович? — спросил он, проходя к столу.

— Не спится, Игнат. Тихо как-то. Непривычно.

Старый унтер хмыкнул, ставя стекло на скатерть.

— А то. Анна Сергеевна — она как огонь в печи. Пока горит — в доме живо. Ушла — и сразу зябко стало.

Он ловко выдернул пробку. Вино булькнуло, разливаясь по бокалам густой кровью.

— Это что? — я поднял фужер на свет.

— Цимлянское. Из старых запасов хозяина дома. Степан расщедрился, сказал — для успокоения нервов вам, Андрей Петрович, сейчас самое оно. А то сидите, как перед расстрелом.

Я усмехнулся и сделал глоток. Вино было терпким, вяжущим, с привкусом чернослива. Хорошее вино.

— Да не перед расстрелом, Игнат. Просто… мандраж. Вроде бы глупость. Я под пули ходил, медведю в пасть смотрел. А тут — в церковь зайти, «да» сказать. Чего бояться?

Игнат сел напротив, облокотился на стол.

— Медведь — он понятный, — сказал он, крутя ножку бокала. — Либо ты его, либо он тебя. Пуля — она дура, но тоже прямая. А тут, Андрей Петрович, вы судьбу свою на узел вяжете. Намертво. Тут страшно не за себя. Тут страшно ошибиться и другому жизнь поломать.

Я посмотрел на него. Игнат редко говорил о чем-то, кроме службы, охраны и калибра винтовок.

— Ты ведь женат был? — спросил я тихо.

Он кивнул. Медленно, словно голова вдруг стала тяжелой.

— Был. Двадцать годков назад. Марьей звали.

Он сделал большой глоток, не смакуя, словно воду пил.

— Хорошая была баба. Тихая. Я тогда ещё молодым унтером был, кровь горячая, ветер в голове. Всё воевать рвался, ордена на грудь вешать. Думал — вот вернусь героем, заживем.

Игнат замолчал. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была не пустой, а наполненной чужой, давней болью.

— И что?

— А ничего, — он горько усмехнулся. — Ушел в поход. На полгода всего. А вернулся — холмик на погосте. Горячка. Сгорела за три дня, пока я там француза гонял да шнапс пил. Я ведь даже проститься не успел. Приехал, а в хате пусто, только икона в углу да платок её на лавке забытый.

Он поднял на меня глаза. В них не было слез, только застарелая, въевшаяся в радужку тоска.

— Я потом много железа переломал, Андрей Петрович. Многих на тот свет отправил. Орденов насобирал — хоть на спину вешай, на груди места нет. А толку? Придешь домой — а там холодно. Никто не спросит, не устал ли. Никто рубаху не постирает. Железо — оно холодное. Оно не греет.

Он подвинул ко мне бутылку.

— Берегите её, Андрей Петрович. Война ваша, заводы эти, паровозы, золото — оно всё подождет. Оно никуда не денется. Железо ржавеет, золото в земле лежит тысячу лет и еще пролежит. А баба хорошая — нет. Она живая. Хрупкая. Упустите — потом хоть весь мир завоюйте, а выть волком будете.

Я слушал его и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Словно ледяная рука сжала сердце.

Слова старого солдата, который прошел через ад, звучали весомее, чем все проповеди отца Серафима вместе взятые. Он знал цену потери. Он платил эту цену каждый день, возвращаясь в пустую казарму.

— Спасибо, Игнат, — сказал я, поднимая бокал. — Я услышал.

Мы чокнулись. Звон стекла прозвучал как клятва.

— Ладно, — Игнат тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Чего это я раскис. Вам завтра в бой идти, а я тут сопли распустил. Давайте, Андрей Петрович, до дна. И спать. Завтра день тяжелый и ответственный.

Он ушел, забрав пустую бутылку. А я еще долго сидел, глядя на пляшущий огонек в лампе. Думал о Марье, которую никогда не видел. О Игнате, который закрыл свое сердце броней. И об Ане, которая сейчас, наверное, тоже не спит в чужом доме.

Дверь снова приоткрылась. На этот раз вошел Степан.

Наш финансовый гений выглядел так, будто носил на плечах весь золотой запас империи. Очки съехали на нос, волосы всклокочены, в руках — стопка бумаг.

— Андрей Петрович, вы еще не в постели? — укоризненно покачал он головой. — Вам бы поспать. Завтра у вас вид должен быть свежий и бравый, а не как у каторжника после этапа.

— Иду, Степан, иду. Ты сам-то чего не спишь?

— Сплю, сплю… На ходу уже, — он подошел к столу и положил сверху лист бумаги. — Вот. Ознакомьтесь. Это ваша диспозиция на завтра.

Я взял листок.

'Распорядок дня бракосочетания А. П. Воронова и А. С. Демидовой:

8:00 — Подъём. (Без возражений).

9:00 — Баня. (Цирюльник приглашен, брить будет чисто).

10:00 — Одевание. (Фрак проверен, крахмал свежий).

10:30 — Легкий завтрак. (Никакой водки! Сбитень).

11:30 — Выход к собору. (Экипаж подан).

12:00 — Венчание. (Не опаздывать!).

14:00 — Банкет для близких.

18:00 — Бал у господина Демидова. (Улыбаться, кланяться и танцевать).'

Я пробежал глазами список и невольно хмыкнул.

— Степан, ты бы армиями командовал. У тебя тут не свадьба, а штурм Измаила расписан.

— Порядок — основа успеха, Андрей Петрович, — наставительно поднял палец Степан. — В таком деле экспромты хороши только за столом, когда третий тост говорят. А до этого всё должно идти как часы. Особенно когда половина города придет смотреть, как «тот самый Воронов» под венец идет. Не дадим им повода для злословия.

Он поправил стопку бумаг.

— Всё, Андрей Петрович. Отбой. Лампу я сам погашу.

Он задул огонек, и комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь лунным светом из окна.

— Спокойной ночи, Степан, — сказал я в темноту.

— Спокойной ночи, Андрей Петрович. И… совета вам да любви.

Я пошел в свою комнату. Разделся, аккуратно повесив одежду на стул. Лег.

Кровать была мягкой, перины взбиты — купеческая роскошь, от которой я уже начал отвыкать на своей жесткой кровати в бревенчатом доме на прииске.

За окном затихал Екатеринбург. Где-то далеко, на окраине, лениво брехали собаки, перекликаясь с одного двора на другой. Скрипнула ставня. Простучали колеса запоздалой пролетки по брусчатке.