Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Тарасов Ник - Страница 27

Я вздохнул и посмотрел на свое привычное убежище — ту самую лавку под старой липой. Она была свободна. Кажется, даже голуби меня узнали. Один, толстый и сизый, с наглой рыжей отметиной на крыле, скосил на меня глаз и курлыкнул, словно спрашивая: «Ну что, опять выгнали?».

— Опять, брат, — буркнул я, усаживаясь на нагретое дерево. — Женщины строят красоту, а мужчины ждут. Таков закон природы.

Я достал из кармана свой потрепанный блокнот и открыл чистую страницу.

Карандаш привычно лег в руку.

Дизель.

Мысль о нем не давала покоя. Она зудела где-то на подкорке, как заноза. Я закрыл глаза, восстанавливая в памяти чертежи из прошлой жизни. Двигатель Рудольфа Дизеля. Точнее, его потомки, доведенные до ума. Здесь, в девятнадцатом веке, с нашими допусками и материалами, современный высокооборотистый мотор не построить. Лопнет и рассыпется.

А вот тихоходный, большой, судовой дизель… Тот, что делает сто оборотов в минуту, но тянет как стадо мамонтов.

Я начал набрасывать контур цилиндра.

Степень сжатия. Это камень преткновения. В бензиновом моторе сжимают смесь, и она взрывается от искры. В дизеле сжимают чистый воздух. Сильно сжимают. До двадцати, а то и тридцати атмосфер. Воздух раскаляется от сжатия до температуры плавления свинца. И в этот момент туда впрыскивается топливо.

Я нарисовал поршень. Длинноходный и массивный. Чугун. Наш уральский чугун с добавками, которые мы с Архипом научились варить, должен выдержать. Но стенки цилиндра придется делать толстыми. Сантиметра три, не меньше.

Главная проблема — топливный насос. ТНВД. Плунжерная пара. Там зазоры должны быть в микроны. Как это сделать на станках, которые мы собрали из г*вна и палок?

Притирка. Только ручная притирка. Долгими зимними вечерами, с алмазной пастой, которую еще предстоит где-то достать.

Я увлекся. Время перестало существовать. Я чертил форсунку, пытаясь придумать, как заменить прецизионную иглу клапаном, который можно выточить на токарном станке. Может, использовать принцип насос-форсунки? Ударный привод?

— Месье Воронов?

Я вздрогнул, выныривая из мира поршней и шатунов.

Надо мной стояла мадам Дюбуа. Она сияла. Нет, не так. Она излучала свет, как новенький маяк. Её прическа немного растрепалась, на щеке было пятно от мела, но вид у неё был победителя.

Я глянул на часы. Полтора часа. Рекорд. В прошлый раз я просидел здесь почти три, успев пересчитать всех ворон в округе.

— Готово? — спросил я, вставая и пряча блокнот.

— Готово? — переспросила она с возмущением. — Месье, разве можно сказать «готово» про Мону Лизу? Это шедевр! Это триумф! Это достойно Парижа, Вены, да что там — самого Петербурга!

Дверь салона открылась, и на крыльцо вышла Аня.

На ней было её обычное дорожное платье — все то же простое и практичное. Но лицо…

Она светилась. Глаза блестели так, словно она только что выиграла в лотерею или запустила ракету в космос. Щеки раскраснелись. Она сбежала по ступенькам — легкая, стремительная, и я понял: платье действительно удалось. Женщина не может так сиять, если на ней надето что-то посредственное.

Мадам Дюбуа вынесла следом огромный чехол из плотной белой ткани, похожий на саван для рояля.

— Осторожнее! — кудахтала она. — Не помните! Кружево живое, оно дышит!

Аня приняла чехол бережно, как ребенка.

— Сколько? — спросил я, доставая бумажник.

Мадам назвала сумму. Цифра была внушительной — на эти деньги можно было купить пару хороших рабочих лошадей или полтора десятка повозок угля. Но я не торговался.

Я отсчитал ассигнации, добавил сверху еще две сотенных.

— Это за скорость, мадам. И за то, что моя невеста улыбается так, будто съела солнце.

Француженка расплылась в улыбке, ловко пряча деньги в декольте.

— О, месье Воронов! Вы настоящий кавалер! Если бы все мужчины понимали, что счастье женщины измеряется метрами брюссельского кружева, мир был бы идеален!

— Идем? — Аня взяла меня под руку свободной рукой.

Мы двинулись по улице. Она несла чехол перед собой, стараясь, чтобы он не касался даже её собственного платья.

— Почему так быстро? — спросил я.

— Потому что это оно, Андрей. Сразу. Как только надели. Ничего не пришлось подкалывать, ушивать или менять. Оно село как вторая кожа. Мадам Дюбуа чуть не разрыдалась от умиления. Сказала, что у меня «фигура, созданная Богом для шелка».

— Я ей это говорил еще месяц назад, — хмыкнул я. — Бесплатно.

Мы прошли квартал.

Вдруг Аня остановилась. Прямо посреди тротуара, заставив какого-то купчика шарахнуться в сторону.

— Андрей, — сказала она тихо.

— Что? Чехол тяжелый? Давай я…

Она не дала мне договорить. Она просто шагнула ко мне, привстала на цыпочки и, не обращая внимания на чехол, который уперся мне в живот, поцеловала.

Прямо на улице. Днем. В девятнадцатом чопорном веке.

Это был не скромный поцелуй невесты. Это был поцелуй женщины, которая счастлива до одури и которой плевать на весь мир. Длинный, нежный и сладкий. У меня перехватило дыхание. Я почувствовал вкус её губ, запах её духов и то, как колотится её сердце.

Где-то рядом крякнул прохожий.

— Ишь ты! — донеслось до меня. — Срамота-то какая!

Скрипнула телега.

— Во дают! — присвистнул какой-то малец.

Я открыл глаза, когда Аня отстранилась. Щеки у меня пылали. Я, Андрей Воронов, который в прошлой жизни видел такое, от чего краснели бы портовые грузчики, который здесь прошел через кровь, тиф и тайгу… я стоял посреди улицы, красный как гимназист-переросток.

Аня смеялась. Тихо и заливисто, глядя на мое смущенное лицо.

— Что, страшно, инженер? — шепнула она, и в глазах её прыгали чертики. — Привыкай, муж. Через четыре дня я буду целовать тебя в соборе. Перед всем городом. Перед губернатором, перед дядей, перед Богом. И мне будет всё равно, кто там что крякает.

Она подмигнула.

— Ты, кажется, хотел скандала? Ты его получишь. Мы будем самой скандальной и самой счастливой парой в этой губернии.

Я выдохнул, чувствуя, как смущение уступает место какой-то бесшабашной радости.

— Ты сумасшедшая, Анна Сергеевна.

— А ты женишься на мне. Значит, ты вдвойне сумасшедший.

— Согласен. — Я крепче перехватил её руку.

— Идем. Нас ждут великие дела. И галоши.

— И дизель, — добавила она, кивнув на мой карман, где лежал блокнот. — Ты ведь его рисовал, пока сидел под липой?

— Откуда ты…

— У тебя грифель на пальце. И вид такой… задумчиво-механический. Ты всегда так выглядишь, когда придумываешь, как заставить железо работать за человека.

Мы шли дальше по улице. Прохожие оборачивались. Кто-то осуждающе качал головой, кто-то улыбался. Но нам было плевать. Мы были в своем коконе. Два счастливых безумца, которые собираются перевернуть этот мир вверх дном, построить империю на болоте и при этом успевают любить друг друга так, что искры летят.

Вечером, в конторе Степана, мы зажгли керосиновую лампу. Теплый, ровный свет залил комнату, отбрасывая мягкие тени по углам.

Аня открыла платяной шкаф. Он был пуст и вычищен до скрипа специально для этого момента.

Она повесила чехол внутрь. Расправила ткань. Провела рукой по белой поверхности, словно гладила невидимое животное.

— Всё, — сказала она тихо, закрывая дверцы. Ключ в замке повернулся с мягким щелчком.

Она повернулась ко мне. Её лицо было спокойным и серьезным.

— Теперь я готова, Андрей. И к войне и к миру. И даже к балу… И к жизни. С тобой.

За два дня до того, как мне предстояло надеть фрак и пообещать перед алтарем любить и беречь Анну до гробовой доски, я тащил ящик, который весил как хороший мешок с цементом. Внутри позвякивало стекло, а от полированного дерева исходил едва уловимый, но такой родной мне запах углеводородов.

Степан семенил рядом, прижимая к груди пухлую кожаную папку так, словно там лежали не скучные земельные отводы и патенты, а ключи от рая. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. В этой папке покоилось юридическое обоснование нашей монополии на свет.