Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 20

На имени Литвинова в землянке стало тише. Литвинов выпрямился — он стоял у Морозова за плечом — и кивнул, как полагается.

— Морозов остаётся запасным на земле, — добавил Беляев. — Если кто не вернётся — завтра пойдёшь ты. Сегодня держишься при Прокопенко и слушаешь всё, что скажет.

Морозов сказал «есть» одной нотой.

— Зенитный огонь, — продолжил Беляев, — будет плотный. Прикрытие истребителями заявлено. В воздухе мы его, скорее всего, не увидим. Если увидим — хорошо. Если нет — работаем своей задачей.

Он замолчал. Сложил планшет.

— Вопросы.

Литвинов поднял ладонь до уровня груди, как в училище.

— Товарищ капитан. Если попадёшь под трассу — куда?

Беляев посмотрел на него три секунды. Не моргая.

— Делай, как делает Кривенко. Смотри на него, повторяй. Если трасса — вниз. Не вверх. Вверх тебя снимут.

Литвинов сказал «есть».

Бурцев, стоявший в фоне у дальней стены, добавил коротко, одним предложением:

— Там наши держатся. Надо помочь.

Кравцов рядом с ним сидел с карандашом в руке и блокнотом на колене. Ничего не писал — просто держал.

Беляев свернул сумку.

— По машинам.

Я пошёл к двери. Котов поднялся со своей нары.

— Лёш.

— Что?

— Удачи.

— Удачи, Колька.

Он смотрел на меня снизу вверх, потому что я уже стоял в дверях, а он сидячий. На лице у него ничего не было. Только глаза.

Снаружи светало.

До цели было сорок минут.

Я держался за хвост Степана, как и положено ведомому. Слева чуть выше — четвёрка Беляева, в строю «клин». Справа за нами — четвёрка Филиппова, с Жоркой в паре и Литвиновым с Кривенко на хвосте. Восемь машин. Для лета сорок первого — работа.

Под крылом разворачивалась Смоленщина.

Раньше я видел горящие деревни поодиночке: точкой, столбом дыма на чёрном пятне. С неделю назад увидел две сразу. Сегодня их было — не сосчитать. Полосы. Просеки. Дороги, по которым тянулись беженцы — узкими длинными лентами с коровами и узлами, с детьми на руках. Разбитые мосты в реках, и рядом — стоящие без движения телеги, потому что хозяин куда-то ушёл. Или его уже нет. Следы танков по пшенице, ровными полосами от горизонта.

Это была не картина, а карта.

И на этой карте у меня в полусотне метров под крылом, на одной из дорог, шла длинная колонна.

Я узнал не сразу. Узнал, когда понял, что у людей в колонне пилотки, гимнастёрки и нет винтовок. По бокам — мотоциклисты в чёрных шлемах.

Колонна пленных. Длинная. На километр, может, больше.

Я держал ручку и смотрел на хвост Павлюченко, как положено. Ничего сделать было нельзя. Боекомплект у меня — на танки. Группа идёт на цель. Удар по конвою заденет своих: мотоциклы шли не сбоку, а вплотную, и в голове, и в хвосте, и в середине. Времени на разворот — нет. Курса — не отдашь.

Я знал, что бывает с такими колоннами. И не пустил это знание дальше. Сейчас у меня была ручка, сектор газа и задача.

В шлемофоне сухо ожило радио.

— Курс, — сказал Беляев. — Не отвлекаемся.

Это значило, что он тоже видел.

Я повернул голову обратно к хвосту Степана. Колонна ушла под крыло и отстала.

В кабине стало тихо, как до сих пор не было ни в одном вылете.

Через десять минут впереди над дорогой поднялась серая мутная полоса — пыль от движущейся техники. Беляев на секунду качнул крылом: увидел.

— Цель прямо. Два эшелона. Правее по дороге — третий.

Земля открыла огонь раньше, чем мы дошли.

Я не успел понять, откуда первая трасса. Светлые шары пошли вверх не отдельными нитями, как у Орши, а решёткой. Зенитки стояли по периметру колонны и между эшелонами: спарки, одиночные стволы, кое-где крупный калибр. По воздуху побежали красные ленты, и одна прошла мимо моего фонаря так близко, что в кабине на секунду стало светлее.

Беляев в эфире:

— Первая четвёрка — за мной. Вторая — второй эшелон. Заход с разворота.

Он пошёл первым.

Шестаков шёл за ним.

Я увидел, как трасса слева снизу взяла Шестакова. Короткая, в три-четыре светлых шара. Машина дёрнулась, по фюзеляжу пошла линия чёрного дыма из-под капота, и Шестаков на секунду потянул ручку на себя. Нос вверх, выровнять. Не вытянул.

Накренился. Дым стал гуще. Машина пошла вниз с чёрным шлейфом за лес.

Парашюта не было.

Я не имел права смотреть дальше. Я заходил.

Степан качнул крылом — пара. Я повторил.

Тридцать. Я взял угол, как у Орши, как тренировал с Жоркой. Цель в прицеле — тягач с пушкой за хвостом, передняя машина в эшелоне. За тягачом танк. Я нажал гашетку.

Эрэсы — пара. Один разрыв в борт тягача, второй у гусеницы танка. Тягач завалился набок, развернул пушку дулом в небо. Танк качнуло, он встал, из моторной части пошёл белый дым.

Правая ШВАК — короткая по грузовику справа. Грузовик загорелся.

Левая ШВАК — две короткие, как Прокопенко просил. Без насилия. Прошла.

Семёрку взяло. Машину тряхнуло — раз, ещё. Слева снизу что-то ударило по крылу. По фюзеляжу пошёл звон. Приборы — на месте. Давление — в норме. Обороты — ровные.

Я уходил.

В шлемофоне — рваный эфир.

— Вторая четвёрка, заход!

— Кривенко — на тягачи!

— Литвинов, держись угла!

— Литвинов, вправо! Литвинов!

Это был Филиппов. Я не оглянулся. Я выходил с цели и держал хвост Степана.

Через секунду Филиппов снова, уже короче:

— Поздно.

Я повернул голову.

В стороне от дороги, уже за ней, шла вниз машина. Крыло срезано, плоскость болталась на одной тяге, фюзеляж в крене. Литвинов пытался ещё дать эрэсы, и они ушли — в землю, далеко от цели. Машина легла в поле. Чёрным пятном.

Парашюта не было.

Кривенко в этот момент был ещё в работе. Он зашёл хорошо, прошёл по тягачам короткой очередью. На выходе его взяла крупнокалиберная — длинная очередь, с земли, с правой стороны. Машину почти сразу сложило. Он упал в лес коротко, без шлейфа, почти отвесно.

Это всё я увидел в одну секунду — поверх плоскости, на отходе, через стекло, в котором уже были трещины.

Беляев в эфире:

— Все целы?

Пауза.

— Гладков. Цел.

— Павлюченко. Цел.

— Филиппов. Цел.

— Соколов. Цел.

И тишина на месте Шестакова. И на месте Литвинова. И на месте Кривенко.

Десять секунд эфира — пустые.

Беляев:

— Домой. Высота — у земли.

Мы пошли вниз.

Над лесом, минут через пять, по правой плоскости у меня скользнула тень. Я задрал голову — и на секунду увидел два тонких силуэта высоко, не догоняющих, ищущих.

— Мессеры, — сказал Беляев. — Все вниз.

Мы и так шли низко. Я опустился ещё. Степан передо мной нырнул так, что я видел его винт у самой травы. «Мессеры» прошли над нами выше, не довернули. У земли мы были узкой целью, и они пошли искать другую.

Эфир молчал до самой посадки.

На стоянке нас ждали.

Прокопенко стоял у моей семёрки с тряпкой в руке. Хрущ — у боезапаса. Морозов — у входа в землянку, ровно посередине между капониром и штабом, будто место под ногами у него кончилось. Лицо у него было серое.

Я выключил мотор. Винт ещё крутился по инерции, дольше обычного. Мне показалось, что дольше.

Расстегнул ремни. Снял шлемофон. Спустился на крыло, потом на землю.

Прокопенко уже считал пробоины. Обходил машину, проводил пальцем по следу и тёр.

Я постоял у плоскости, подождал, пока сядет следующий. Сел Жорка — третьим. Потом Филиппов — четвёртым. Я смотрел на полосу.

Минут десять полоса была пуста.

Потом ещё десять.

Потом двадцать.

Никого.

Прокопенко закончил обход. Подошёл, остановился рядом — на полшага сзади, как привык.

— Кто, командир?

Я ответил:

— Шестаков. Литвинов. Кривенко из третьей.

Он постоял молча. Потом качнул головой — не «понял», а просто как делает крестьянин, когда узнаёт о смерти соседа.

— Девять пробоин, — сказал через минуту. — В силовых одна. Бензопровод царапнуло, не пробило. Заварю.