Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 17

С десятого по тринадцатое июля шла обычная работа.

Десятого нас подняли в пять, как и обещал Жорка, но артиллерия наша никуда не пошла. Все четыре машины артиллеристов с закрытыми кузовами стояли утром за дальним краем полосы, у леса, и ровно в шесть утра ушли — в обратную сторону, на восток. Куда — нам не сказали. Кто-то из штабных писарей вечером в землянке проговорился: «Согласование задержали. Будут — не сейчас». Жорка пришёл с этой новостью к нам на нары, лицо у него было обиженное: «Я уж думал, посмотрим сегодня. А они увезли.» Котов с нижней нары: «Не увезли. Спрятали.» Жорка: «Колька, ты что, всё знаешь?» Котов: «Я ничего не знаю. Видел, как разворачивались.» — «Куда разворачивались, Колька?» — «В лес. Туда, откуда пришли. Я наблюдал из санчасти, оттуда видно полосу.» Жорка покивал, согласился, пожал плечами, ушёл к своим нарам и больше до утра ничего не говорил.

Тем временем работа шла. Десятого четвёрка сходила на колонну южнее Орши — без особенностей, я был запасным, в воздух не поднимался; помогал Прокопенко с ремонтом одной из машин 2-й эскадрильи, у которой тянуло вправо после посадки. Подавал ключи, снимал ветошь с винтов, держал лампу. Левая рука у меня к концу того дня болела не меньше правой — не привыкла к долгой работе. Прокопенко за такую помощь сказал «спасибо, командир», и это «спасибо» от него было больше, чем от другого «отлично».

Одиннадцатого работал сам, в звене с Беляевым, по переезду; вернулись четверо, у меня семь пробоин, в силовых ничего. На отходе встретили один «Мессер» — он прошёл выше, не довернул. Я снова ушёл к самой земле, как Беляев учил. Беляев после посадки коротко: «Учится.» Это было всё, что он сказал. Я понял, что это похвала. Прокопенко, которому Беляев это сказал в моём присутствии, по дороге к семёрке тихо обронил: «У командира лишних слов не бывает. Если сказал „учится“ — значит, видит.»

Двенадцатого хороших целей не нашли — летали без работы, отбомбились по сараю в лесу, где якобы стояли немецкие машины. Машин в сарае не было. Сарай мы развалили. Вернулись с полным боекомплектом эрэсов — Прокопенко смотрел на меня и пожимал плечами: «Бывает, командир. Лучше пусто, чем по своим.» Тринадцатого Беляев меня снова посадил на землю — отдыхать; полетел Жорка с Степаном.

Каждый вечер я открывал блокнот, тренировал почерк. С каждой ночью буквы выходили чуть ближе. К тринадцатому я смог левой написать «Лёша» так, что, если бы Таня держала это в руке, она не сразу бы заметила, что не его. К тринадцатому же письмо моё, видимо, ушло из Могилёва на восток. Этого я не знал; знал, что отдал штабному писарю утром десятого, и писарь подержал его в руке, посмотрел на адрес и положил в стопку. Дальше — не моё.

Четырнадцатого я проснулся раньше Прокопенкова голоса.

Что-то в землянке было не то — какой-то шум за пологом, чужой, не наш. Я поднял голову. На наре у входа Котов уже сидел, левая на перевязи, как всегда; смотрел в дверной полог, вытянув шею. Я сел.

— Что там, Колька? — спросил я, садясь. — Артиллерия вернулась. С теми же грузовиками. Стоят там же, у дальнего края полосы.

Жорка свесился с верхней:

— Не свистишь, Колька? — Иди посмотри. — Котов так и сидел, не двигаясь.

Я обулся быстрее обычного. Гимнастёрка, ремень, планшет. На улице было ещё серо, рассвет шёл по верху сосен, у земли держалась холодная мгла. Я прошёл к краю землянки, оглядел сторону леса. На дальнем краю полосы, в той же ложбине, что и десятого, стояли четыре машины с закрытыми брезентом кузовами. Брезент был натянут так, что под ним что-то длинное и ровное угадывалось в ряд — не одна штука, а несколько. Около машин ходили люди в чужих гимнастёрках, без полковых петлиц. Один с биноклем смотрел на восток, в сторону восходящего солнца. Двое других что-то проверяли у заднего борта одной из машин — открыли клапан, заглянули, закрыли. Третий курил у переднего колеса, опершись на крыло, не торопясь, как будто это была его работа — стоять и курить, пока остальные занимаются машиной.

Прокопенко прошёл мимо меня по тропинке между капонирами. С ветошью на плече.

— Командир. Семёрка готова. И ШВАК — поправил ещё раз. Идите к завтраку, потом у Беляева совещание. Не как обычное.

— Старшина. Это те же?

— Те же. — Не поворачивая головы. — Что у них в кузовах — никто из наших всё ещё не знает. Велено не подходить. Мы и не подходим. — Понял.

Прокопенко прошёл мимо. Я ещё постоял, потом пошёл к землянке.

В штабной палатке к полудню собрались Беляев, Степан, Шестаков и я, плюс Бурцев у стола. У дальнего угла, отдельно, стоял незнакомый офицер в гимнастёрке с артиллерийскими петлицами; звания с моего места было не разобрать. На груди у него висел бинокль на потёртом ремне. Лицо неприметное, чёрные брови, тонкие губы, серьёзный взгляд. Не молодой, лет тридцати пяти; на висках уже немного седины. Гимнастёрка чужая, не нашего покроя; и сапоги другие, не как у нас, со складкой по голенищу. Ремень потёртый. Он стоял, скрестив руки на груди, не двигаясь, ждал, когда Бурцев начнёт. Не представился ни до, ни во время совещания. Так и остался — артиллерист с биноклем, в углу палатки.

— Сегодня работаем по немецкой танковой колонне в районе восточнее Орши, — начал Бурцев. — Задача — задержать. Колонна на марше, с прикрытием. Прикрытие зенитное, авиаприкрытие — по обстановке. Ваша задача — зайти после залпа и добить, что останется.

— После какого залпа? — спросил Беляев ровно, не повышая голоса. У Беляева всегда было видно — он спросил не из любопытства, а потому что нужны точные слова, на которые потом он будет полагаться в кабине.

Бурцев обернулся к артиллеристу. Артиллерист сделал шаг вперёд.

— У нас несколько установок. Залпом, по площади. Один залп. После залпа мы уходим — нас тут не будет, не ищите по эфиру, не запрашивайте. Ваша задача после залпа — зайти на колонну в окно две-три минуты, пока дым стоит, и добить. Если опоздаете — у нас второго залпа сегодня не будет, всё, что не догорит, останется немцам. Если успеете — берёте, что осталось. Координаты района и времени получите от своего командира. Вопросы есть — задавайте.

Беляев поднял на него глаза.

— Высоты, заходы — обычные?

— Обычные. Только одно: дым на земле будет плотный. Если будете заходить как обычно, ничего не увидите. Думайте сами. Ваша работа. — Понял. — Беляев медленно кивнул. Артиллерист повернулся к Бурцеву, кивнул один раз и вышел из палатки. Через десять секунд снаружи послышался звук тронувшейся машины — короткий, и ушёл в сторону леса.

Бурцев повернулся к Беляеву.

— Время залпа — двенадцать ноль восемь. Окно для вашей работы — двенадцать восемь — двенадцать одиннадцать. Координаты. — Положил перед Беляевым лист. — Звено четвёрки. Состав — на ваше усмотрение.

— Я веду. Со мной Шестаков, Павлюченко, Соколов. Котов — рано, у него рука. Филиппов — на земле сегодня, на следующий пойдёт.

— Согласовано. Идите.

В кабину я сел спокойнее, чем когда-либо. Прокопенко проверил парашют, кивнул, спрыгнул на землю. Перед запуском, как делал в каждый предыдущий вылет, прошёлся ладонями по приборам — сектор газа, триммер, магнето. Перчатки натянул через марлю, левую первой, правую за ней. Шлемофон на голову, ларингофон под подбородок. Время по часам — одиннадцать тридцать восемь. У нас был запас в полчаса.

Запуск, рулёжка, взлёт парами. Беляев со Шестаковым, я со Степаном.

Шли низко, с запасом времени. Беляев вёл точно — мы должны были выйти к району за минуту до залпа, по высоте четыреста, готовые сразу пойти вниз. Под крылом плыло обычное: лес, поля, деревня с одной горящей хатой, ещё деревня, за деревней — дорога. По дороге пыль. Где-то на этой пыли немецкая танковая колонна шла к Орше, не зная, что её сегодня встретят не четыре штурмовика, а сначала кое-что другое.

Я смотрел вперёд. Знал, что увижу. И именно поэтому в кабине у меня было непривычно тихо в голове — не страх перед боем, а ожидание сцены, которую видел раньше только в книгах. Это было новое чувство, которое не зарифмовывалось со всем тем, что обычно ходит у пилота между взлётом и целью. Машина шла ровно, мотор тянул, всё работало. Кисть правая лежала на ручке, не на хвате, а на основании; левая держала твёрдо. ШВАК левая сегодня обещала пройти.