Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... (СИ) - Кривенко Анна - Страница 62

Нет, я его ни капли не оправдываю. Просто говорю факты…

Лиза привязала Александра к себе с детства. Сначала как любящая сестра. Потом как жертва. В итоге, он не мог её бросить, потому что был слишком привязан. Потому что считал, что это его вина и его ответственность…

Но если они дальние родственники, почему она до сих пор не женила его на себе? А это уже загадка. Ответа даже не знаю…

— И что теперь? — спросила я после некоторого молчания.

Он выдохнул.

— Мне… очень горько.

Наклонился вперёд, сцепил пальцы.

— Похоже, Лиза действительно опаивала меня. Я наблюдал за собой. После еды настроение менялось. Сперва мне становилось легко, радостно… а потом накатывала депрессия. Я не мог ни думать, ни действовать.

Я слушала, не перебивая.

— Я уже три дня на другой пище. — Он покачал головой. — Первый день был ужасен. А потом… стало легче. Варвара, эта правда убивает меня!

Он поднял на меня взгляд.

— Физически я словно воскрес. Но теперь не знаю, что делать со своей душой…

Я поджала губы.

— Ты по-прежнему дорожишь ею, да?

— Да. — Он закрыл глаза. — Но она отравила меня!!!

Сколько боли было в этом признании…

И вот тогда я поняла, какой единственный совет могу дать.

Выпрямилась и произнесла тихо, но отчётливо:

— Если ты воскрес, Александр, то живи.

Он резко открыл глаза.

— Что?

— Ты дал ей всё, что мог. Ты заплатил за свою вину сполна. Но если ты сейчас, понимая правду, снова вернёшься под её влияние — тогда ты действительно умрёшь. Зачахнешь, как личность…

Я смотрела прямо в его потемневшие глаза.

— Хватит. Ты не должен больше жить её жизнью. Живи своей!

Он долго молчал, а потом вдруг наклонился вперёд и закрыл лицо руками.

— А в чем моя жизнь? — пробормотал он, и я поняла, что этот мужчина нуждается в лекаре не меньше, чем его сумасшедшая кузина.

Но… он впервые за долгие годы действительно услышал правду, и это большой плюс…

Прошло несколько дней после нашего разговора. Александр исчез из виду — не покидал спальню, ни с кем не общался. Я постаралась выбросить думы о нем из головы, но врачебная привычка переживать о пациентах давала о себе знать.

На четвертый день муж наконец-то покинул свою спальню.

Он спускался по лестнице медленно и неторопливо, но лицо его стало светлее, чем прежде. Из глаз ушли отчаяние и растерянность, и только лёгкая тень грусти всё ещё цеплялась за уголки рта. Но Александр выглядел собранным, снова уверенным в себе, и сразу же направился в кабинет.

Ядвига потом рассказала, что он не выходил оттуда до самого вечера — читал, писал, диктовал слугам письма, будто ожил. А к ужину вдруг послал пригласить меня и… Елизавету спуститься в столовую.

Я пришла первой.

Он уже сидел за столом, с прямой спиной, внимательный, сосредоточенный. Когда я вошла, Александр поднял взгляд и кивнул.

— Варвара, добрый вечер.

— Добрый вечер, — спокойно отозвалась я и села на своё место.

Он сделал знак прислуге, и служанка двинулась в мою сторону.

Она поспешно наполнила мой бокал ягодным морсом. Я кивком поблагодарила её, а затем, чуть смутившись, — и Александра. Он только молча склонил голову.

Отпила немного и поставила стакан на стол. Муж стал внимательным и заботливым. Неужели?

Покосилась на него. Он выглядел обновлённым, и огонь, который сжигал его изнутри еще совсем недавно, обещая сжечь к чертовой матери, превратился в мягкое теплое пламя.

И в этот момент в дверях показалась она.

Елизавета.

Трепещущая, как листочек под осенним дождём. В белом платье, с кружевной накидкой, болезненно-бледная, с чуть темными кругами под глазами — слишком аккуратными, чтобы быть настоящими — она замерла у косяка двери. Волосы распущены, розовые губы приоткрыты, взгляд трепетный и взволнованный донельзя…

Она была похожа на невинную деву, ждущую благоволения сильного и властного рыцаря. Только рыцарь даже не шевельнулся при её появлении.

Александр молча показал на стул напротив.

Лиза вздохнула. Театрально. Но шагнула вперед, словно переборов внутреннее волнение. Уелась. Мгновенно достала из рукава белоснежный кружевной платочек и начала им касаться уголков глаз.

Я, должно быть, разинула рот.

Нет, слёз у нее не было. Даже намёка. Но посыл был ясен: она — несчастная жертва, страдалица, вот-вот заплачет, как всегда…

Я снова посмотрела на Александра. Он спокойно ждал, пока служанка положит ему еду, и вообще не смотрел на Лизу.

Когда все были обслужены, мы молча приступили к еде. Я наслаждалась нежным вкусом запечённой куропатки, томатный морс к ней был как раз в меру терпким. Лиза же ковырялась в тарелке, вздыхала через каждые два укуса и смотрела на Александра так, будто давилась каждым куском.

— Лиза, просто ешь, — наконец произнес он, отставив бокал. — Давай больше не будем портить друг другу настроение.

Фраза могла значить всё что угодно — и утешение, и отстранённость. Но кузина ухватилась за неё, как утопающий за соломинку.

Она вскочила так резко, что едва не опрокинула стул, и, обойдя стол, бросилась к нему сзади. Обвила руками за плечи, прижалась.

— Спасибо, родной… — прошептала кузина так громко, чтобы я, конечно, слышала. — Спасибо, что простил меня!

У меня аж ложка застыла на полпути ко рту.

Что?! В каком это месте он её простил? Или я внезапно оглохла, и половину диалога упустила?

Александр остался неподвижен. Только напрягся чуть заметно в плечах.

— Лиза… — произнёс он устало. — Сядь.

Но она не спешила. Ещё несколько секунд повисела у него на спине, потом с показной печалью вернулась на своё место. Снова платочек. Снова вздох. Я смотрела на неё, приподняв брови, уже даже не злясь.

Это было смешно.

Вскоре ей это представление, похоже, надоело. Или же безучастность Александра стала тому виной, не знаю, но уже через несколько минут женщина, только что выглядевшая как фарфоровая икона страдания, вдруг отрезала половину булочки с изюмом и съела за два укуса, не удосужившись даже прожевать.

Я покачала головой. Театр. Театр одной актрисы.

Александр доел свою порцию молча. Когда закончил, он поднял взгляд — и впервые за весь вечер посмотрел на меня.

Прямо, открыто, спокойно.

И я вдруг поняла: что бы ни происходило дальше, этот человек начинает жить своей жизнью. И это, чёрт побери, не может не внушать уважения…

Лизавета не уехала. Александр не попросил ее оставить свой дом.

Она осталась жить под его крылом, как будто ничего не произошло. Всё так же занимала свои комнаты, обедала с нами, прогуливалась по саду в белом и лишь изредка позволяла себе грустные вздохи и долгие взгляды в сторону моего мужа. Только теперь Александр не бросал на меня мрачных взглядов, не вел себя как волк в клетке. Словно между нами воцарилось перемирие, и мне даже не пришлось его предлагать.

Я не одобрила его решение оставить кузину рядом. Но с другой стороны… это не мое дело.

Не было у меня ни ревности, ни досады. Вот ни капли. Моё сердце… ох, как же легко ему стало без постоянной путаницы чувств! Александр остался в моей жизни, как… пациент, за здоровьем которого я наблюдала с участием и лёгкой профессиональной гордостью.

Но ничего большего в моем сердце не было.

А Елизавета… изменилась.

Она стала мягкой. Очень мягкой. Даже приветливой. В разговоре со мной — доброжелательной, почти льстивой. Никаких истерик, никаких выпадов. Мышь — не женщина. Мелкая, серая, пушистая… и, как водится, о-очень добрая. Правда, при любом раскладе мышь — это злостный вредитель, если что…

Пока я наблюдала и молчала, жизнь закрутилась в другом направлении.

Мой кабинет наконец-то начал работать. Я открыла двери и приняла первых пациентов.

Первой пациенткой стала молодая дворянка с постоянной слабостью и головной болью. Диагноз — истощение и железодефицит. Назначила настой крапивы и правильное витаминное питание. Через несколько дней появилось заметное улучшение.