Медоед 8 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 13

В кресле сидел мужчина. Крепкий на вид, лет шестидесяти пяти, седовласый, сбитый. Не настолько мощный, как Дядя Миша, но, видимо, ему и не надо. Одет в тёмно-синий костюм без галстука, на ногах — мягкие кожаные туфли. Он не встал, когда я вошёл. Только поднял голову и посмотрел на меня спокойно, без любопытства, без напряжения. На столе перед ним лежала раскрытая папка с какими-то бумагами — он читал её до моего прихода и не стал прятать.

— Привет, Вячеслав, — начал разговор тот, кто сидит в комнате. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но не властный — скорее усталый.

— Здравствуйте, — ответил я, остановившись у порога.

— Знаешь, кто я?

— Кто-то, кто может позволить себе пригласить к себе через бойцов ФСО внутри Кремля, — произнёс я.

Он усмехнулся, кивнул на кресло напротив.

— Зовут меня Дмитрий Викторович. Поздравляю с присвоением первичного офицерского звания. Но думаю, с таким рвением лет через десять ты будешь уже полковником.

— Рад стараться, Дмитрий Викторович, — произнёс я.

— Не стой в дверях, заходи, присаживайся, — он снова указал на кресло. — Что там Дмитрий Анатольевич пил? Трёхзвёздочный коньяк?

С этими словами мужчина взял графин, налил янтарную жидкость в два бокала. Себе и, видимо, мне.

— Выпьем за твоё возвращение.

— С хорошим человеком почему бы и нет? — произнёс я, садясь в кресло напротив него и беря бокал.

В кресле оказалось неожиданно мягко, словно его подбирали под меня — или под кого-то моего роста. А потом удивляемся, почему у нас с чиновниками такая фигня происходит. Тут все встречи начинаются с алкоголя. Или просто мне так повезло.

Мы чокнулись. Звон хрусталя разнёсся по комнате, ударился в стены и затих. Я сделал глоток. Коньяк оказался мягче того, что пил Медведев, без резкого запаха, с каким-то фруктовым послевкусием. Дмитрий Викторович отпил половину, поставил бокал на стол, взял дольку лимона, но есть не стал — покрутил в пальцах, словно вдыхая запах, и положил обратно.

— Я в Совете ОЗЛ, — сказал он, глядя на меня. — Присутствовал на твоём суде.

Я промолчал. Только сжал бокал чуть сильнее.

— Именно я ходатайствовал, что тебя нельзя заваливать деньгами. Потому что тогда притупляется ощущение Родины. — Он помолчал и посмотрел на свои руки. — Но ты в США отказался сразу от нескольких вербовок. С ресурсами гораздо большими, чем тут.

— Мне же эти деньги не солить? — сказал я. — Тем более если вы знаете про нашу программу, то можете понимать, как вернувшиеся относятся к тому, что нельзя перенести из одной жизни в другую.

— Сороковой так не считал, — возразил Дмитрий Викторович.

— Это всё ещё не повод пытаться подорвать меня из ПТУРа, — произнёс я.

— Я осуждаю такое решение Саломатина, но понимаю его мотив. Он Родину хотел защитить от тебя.

— Ладно бы я один такой был на свете. Убили бы и дело с концом. У америкосов целая программа по нам. Они там селекцией занимаются, изучают, дают особенностям раскрыться. А у нас шаг влево, шаг вправо — потеря скворечника или дупла. В таких условиях кукушка, которая это дупло делала, и поехать может.

— Вижу, может, — улыбнулся Дмитрий Викторович. — Ты склонен к нарушению приказов. Почему?

— Я думал, что мне даётся выбор, чтобы я мог импровизировать, — пожал я плечами.

— Смотри. Давай на аллегориях. Если у нас есть блиндаж, который надо уничтожить, и это единственный шанс продвинуться, а ты — командир бойца, который сидит рядом с блиндажом. Ты командуешь ему: мол, иди и взорви. А солдат тебе говорит: «Да, да, сейчас схожу», — а сам не идёт и не идёт. Какое решение у тебя как у командира будет по этому солдату? Ты же первый решишь, что он предатель и дезертир, как минимум.

— А это вы про Крейна? — догадался я.

— Ну да, — кивнул он.

— Там ситуация в другом была. Тиммейт был моими глазами и ушами, моим оружием. А мне предлагалось его уничтожить и голой жопой идти на пулемёт, затыкать своими полужопиями амбразуру, — начал я прояснять ситуацию.

— Помнишь же, как должно быть? Если боец считает, что приказ преступный, он должен сначала его выполнить, а уже потом оспаривать, — произнёс хозяин кабинета.

— Помню. Я так уже погибал. Уничтожение Крейна было сопряжено с риском потери и Тиммейта, и меня как госактива.

— Это, наверное, легко — прикрывать спасение своей жизни госинтересами? — спросил он, и в голосе проскользнула сталь.

— Умирать за Родину не обязательно, чтобы ей служить. Я сегодня видел Первого. Он не сидит на золотом троне, и ему не требуется сто тысяч жизней в день, чтобы поддерживать его жизнь. — произнёс я отсылкой на память Кузнецова, одного художественного произведения.

Дмитрий Викторович посмотрел на меня и казалось этот взгляд будет сверлить меня долго, очень долго. Но я не отводил глаза. А потом он взял бокал, допил туда коньяк и поставил на стол. Лимонная долька так и осталась лежать на тарелке, чуть подсохшая.

— Ты смелый, или дурак — просто я не пойму, — сказал он и, снова помедлил, — Правильный у тебя теперь позывной. Как ты видишь будущее России?

— Я? — удивился я.

— Ну ты же себя назвал госактивом? — подловил меня на моих же словах он.

— Госактивом, но не пассивом, — покачал я головой. — А о таких глобальных вещах вот наш Тим рассуждал.

— Помню, он тогда нам знатно кровь попил, когда кортеж Первого дроном-камикадзе атаковал, — произнёс Дмитрий Викторович.

— И за уничтожение его меня и судили, — напомнил я.

— За несогласованность тебя судили. Поехал убивать в чужой стране преступника. Ты бы мог долететь с ним до Казахстана и там его задержать, а оттуда бы мы тебя вытащили.

— Некогда было вас предупреждать. Тим на голову вас превосходил в своих решениях, потому что бюрократией и законом не связан был. Вас уведоми, так вы из секретной операции по ликвидации преступника сделали войсковые международные учения. Конечно, он ушёл. А поработав с Тиммейтом, я понял почему и как.

Дмитрий Викторович помолчал, а потом снова налил мне и себе.

— И теперь ты можешь делать то же самое, что и Тим? Раз ты его убил и гипотеза с «опылением» работает? — спросил он, демонстрируя свою осведомлённость моего разговора с президентом.

— Не знаю. Я от компьютеров дальше, чем от оружия и драк всяких. Говорить чужими голосами получается, ломать и вправлять кости — тоже. А вот программировать рои машин… я даже не знаю, я очень далёк от этого. — признался я.

— А ведь задач можно выполнить гораздо больше с таким умением, — произнёс он.

— Но и мозговая нагрузка другая. Возможно, Тим обезумел именно на этом фоне. Вернувшиеся тоже не могут постоянно «искрить», нам тоже нужен отдых, — пожал я плечами, отпивая из бокала.

— А ты бы сам что с Саломатиным сделал? — снова спросили у меня.

— Если бы был президентом? — улыбнулся я. — Потому что я не президент, а биг-босс уже решил, что этим будет заниматься СК, а не ОЗЛ. Пацанов с ГРУ жаль, конечно. Но приказ об уничтожении должен идти сверху, иначе чем я отличаюсь от Тима.

— А смотрел «Судью Дреда»?

— Это кто? — спросил я.

— Это такой фильм, вышел в прокат в 1995-м.

— Я тогда уже умер, а новый я ещё не родился, — пожал я плечами.

— Там герой главный ходит по городу будущего и совмещает в себе и судью, и прокурора, и полицейского, который преступников ловит. Имеет право на вынесение смертных приговоров и борется таким образом с бандитами. Как считаешь, нам такую службу надо ввести?

— Ну нам ещё рано, а вот в Америке уже пора. — произнёс я.

— А что же нужно сделать в России, чтобы таких судей ввести?

— Проебать контроль за оружием у населения и нравами общества, — ответил я.

— Так почему тогда существует ОЗЛ? — спросил он словно всё вёл к этому.

— Потому что возможность высшей меры должна быть всегда, и она ограничивает преступников на моменте замысла. Террорист будет знать, что даже если он сможет выполнить свою задачу и эвакуироваться в другую страну, агент-ликвидатор его найдёт и перепрячет.