"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Шимуро Павел - Страница 97

Покалывание пришло мгновенно.

Ладони вспыхнули теплом, и оно рванулось вверх не постепенно, а волной. Предплечья, локти, плечи. Правое сопротивлялось — привычная теснина, но сегодня ощущение было другим: не стена, а дверь с разболтанными петлями. Поток давил, дверь скрипела, подавалась. Я не форсировал — ждал.

Проскочило.

Тепло залило грудину, коснулось сердца, и мотор отозвался толчком — глубоким, медленным, чужим, как будто бы это ритм земли. Шестьдесят ударов в минуту вместо восьмидесяти двух. Как будто кто-то положил ладонь на беснующееся колесо и придержал.

Солнечное сплетение. Узел. Тепло уплотнилось, стало вязким, и водоворот завертелся — медленный, тягучий, как мёд, стекающий с ложки. В прошлые разы он мелькал на полсекунды и исчезал. Сегодня две или все три. Я считал сердечные удары — на четвёртом водоворот ослаб, но не рассеялся, а ушёл глубже, опустился к позвоночнику.

Вниз. Лопатки, поясница. Тепло скатывалось по хребту, разветвляясь к плечам, к рукам. В ладони. В землю.

Петля замкнулась.

Я дышал ровно. Сердце подстроилось, легло в борозду, как колесо телеги в накатанную колею. Боль в висках отступила из центра на периферию, как шум, к которому привык.

Считал. Одиннадцать минут, двенадцать, тринадцать. Правое плечо пульсировало, теснина расширялась с каждым проходом, каждая итерация давалась легче предыдущей. Четырнадцать минут — уже рекорд.

Пятнадцать.

Поток начал слабеть. Толчки стали реже, тоньше, тепло отхлынуло от солнечного сплетения к рёбрам. Пора заканчивать.

Я медленно потянул ладони вверх. Пальцы выходили из грунта с мягким сопротивлением — земля не хотела отпускать или мне так показалось.

Тепло не погасло.

Я замер. Прислушался к ощущениям, как хирург прислушивается к тону сердца на мониторе. Петля работала без контакта с землёй. Тепло бежало по рукам, поднималось к плечам, заходило в грудину, скатывалось обратно — медленнее, тише, но шло. Контур замкнулся внутри.

Десять секунд. Пульс ровный — шестьдесят восемь.

Двадцать секунд. Тепло ослабло, как угли, которые перестали раздувать, но петля держалась.

Двадцать пять. Тоньше. Ещё тоньше. Кончики пальцев остывали первыми, как остывают конечности, когда сердце экономит кровоток.

Тридцать секунд. Тепло ушло мягко, как выдох. Петля разомкнулась, и тело стало обычным, тощим, уставшим, больным.

Но тридцать секунд оно работало само, без земли или внешнего источника. Контур замкнулся на собственной инерции, как маховик, который раскрутили и отпустили. Он крутился, замедлялся и остановился.

Вчера было ноль.

Я сидел, прижав ладони к коленям.

Что-то сдвинулось. Тело нашло дорогу, по которой можно идти без лекарства. Тридцать секунд ничтожно мало, минута была бы лучше, десять минут хватило бы, чтобы закрыть провал между дозами, час изменил бы всё.

Но вчера было ноль, а сегодня тридцать.

Я не стал пробовать витальное зрение — слишком устал, и каналы гудели после пятнадцати минут нагрузки, как перетруженные мышцы после подъёма. Но и без зрения я знал: ризоиды Мха ползли в грунт, лист Тысячелистника разворачивался к кристаллу, и где-то за частоколом крупная тварь обходила стену, считая шаги.

Встал. Колени хрустнули. Стряхнул землю с ладоней, зашёл в дом, задвинул засов.

Я взял черепок, перевернул. На обороте, обмакнув палочку в сажу, написал:

«30 секунд без земли. Контур держится. Завтра будет больше.»

Положил черепок на полку. Три штуки в ряд: угольный фильтр, раневая мазь, и этот без названия.

Лёг. Закрыл глаза, но перед этим задумался:

Варган завтра начнёт копать яму для зверя. Может, мне тоже пора копать свою, для болезни, которая ходит кругами всё ближе к стенам. Только колья должны быть из другого материала, не из дерева.

Из секунд.

Олень не кричал.

Варган перехватил его за рога левой рукой, коротко дёрнул голову вбок и ударил ножом под ухо. Лезвие вошло по рукоять, и тело животного обмякло, как мешок с зерном. Передние ноги подогнулись, задние ещё дёргались, но это уже была инерция, а не жизнь.

Я стоял в двух шагах и смотрел. Не отворачивался.

Кровь хлынула тёмной струёй, когда охотник расширил рану, подставив бурдюк из оленьей кожи. Густая, дымящаяся на утреннем холоде. Запах ударил в лицо — железистый, тяжёлый, с нотой парного молока. Олень лежал на боку, глаза остекленели, и в них отражались кристаллы в кронах, ещё мутные, предрассветные.

Второй олень стоял в углу загона, прижавшись боком к жердям. Ноздри раздувались, уши прижаты к черепу. Он знал.

— Горт, — Варган не повернул головы. — Бурдюк к печи. Держи в тепле, пока не скажу.

Мальчишка подхватил тугой кожаный мешок двумя руками. Кровь проступила сквозь швы, капнула на утоптанную землю. Горт перехватил удобнее и молча понёс к дому.

— Лекарь.

— Здесь.

Варган вытер нож о бедро оленя и кивнул на восток.

— Пойдём. Покажу, что успели.

Мы вышли через боковые ворота. Утро лежало на деревне серым компрессом, кристаллы в кронах только набирали яркость, и тени были длинными, плоскими. Тропа к восточной стене шла между двумя домами, мимо мастерской Кирены. Ставни закрыты, но из щелей тянуло запахом стружки.

В сорока шагах от частокола, за группой молодых стволов, земля была вскрыта.

Тарек и двое мужчин из деревни стояли по пояс в яме. Грунт действительно мягкий, глинистый, красно-бурый, с прослойками корней. Те, что потоньше, рубили топором. Толстые обходили. Вырытая земля лежала тремя кучами по сторонам, четвёртую сторону оставили чистой. Некое подобие маскировки, ну или мне просто так показалось.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз. Глубина у неё чуть больше человеческого роста. Стенки осыпались кое-где — рыхлые, ненадёжные.

— Ещё столько же, — сказал Варган. — До полудня управимся.

Я присел на корточки и посмотрел на форму — прямоугольник, ровные стенки, ровное дно. Чисто и аккуратно. Как могила.

— Дно сузь.

Варган повернулся ко мне.

— Чего ради?

— Наверху шире, внизу уже — как перевёрнутое ведро. Тварь провалится, а лапы упрутся в стенки, которые сходятся. Оттолкнуться не от чего, упора нет, стенки давят внутрь. Выпрыгнуть из такой формы в три раза сложнее, чем из прямой.

Я подобрал палку, начертил на земле трапецию в разрезе. Наверху — три шага. Внизу — два с половиной. Стенки под углом.

Варган смотрел на рисунок. Лицо неподвижное, как обычно, но глаза двигались — он мысленно прикидывал, как тварь будет падать, куда упрутся лапы, как пойдёт рывок.

— Больше копать, — буркнул Тарек снизу. — Ещё и наискось.

— Немного больше, — согласился я. — Но она не выберется.

Варган молча кивнул и повернулся к яме.

— Слыхал? Скоси стенки. Внизу уже, вверху шире. И не спорь.

Тарек воткнул лопату в грунт, выдохнул и начал подрезать стенку. Двое мужчин переглянулись, но возражать не стали.

Я отошёл к куче выброшенной земли. Нашёл ровное бревно, сел. Достал нож и взял первый из заготовленных кольев — Тарек нарубил их ещё на рассвете, толщиной в руку, длиной в полтора локтя, из твёрдого мёртвого дерева. Сырое не годилось: пружинит, гнётся под весом.

Начал точить. Лезвие снимало стружку с ровным шорохом. Длинные завитки падали на землю — белые, пахнущие смолой. Остриё формировалось медленно, ведь нож тупился на сухом дереве быстрее, чем хотелось бы.

Руки дрожали мелко, на грани заметного. Пальцы перехватывали кол с секундным запозданием, и каждый третий-четвёртый срез шёл криво. Я останавливался, выравнивал хват, продолжал. Пульс толкал в виски тупой монотонной болью. Восемьдесят пять. Может, под девяносто. Без лекарства тело работало в экономном режиме, сбрасывая всё второстепенное. Руки мёрзли, хотя утро было тёплым.

Два дня до листа.

Фляга с тяжёлой фракцией лежала дома, на полке. Двадцать минут экстренной стабилизации. Последняя доза. Если использовать сейчас, то на чёрный случай не останется ничего. Если не использовать и сердце встанет ночью, то вставлять его в ритм будет нечем.