Золотая жила - Минченков Александр - Страница 3

– Пока солнце до горы, день однаха.

– Если б местами не мшистая почва с каменьями да заросли, так ход был бы быстрее, а так оно как уж есть. И так, слава богу, темп держим, знать, до Чары чуть боле шести десятков вёрст, – заметил Свиридов.

Где-то на полпути минули озеро, спугнули стаю уток, они с недовольным кряканьем поднялись с воды, сделали круг и снова сели, но уже на другой стороне заводи и поплыли к камышам. Якут назвал озеро Тонгус-Куёль.

Карпухин не мог смолчать и отметил:

– Всем речушкам и рекам в Сибири эвенки и тунгусы с якутами выдумали, а уж этому озеру название точно тунгус какой дал, оно и пристало. Прислушайтесь, каково сочетание – Тонгус!

– Да, названий мудрёных хватает, в век не определить русскому человеку значение каждого слова, – согласился Новицкий.

Пейзаж тайги не особо менялся, однообразен. Тайга, она и есть тайга, с её могучими и не очень хвойными стволами, лиственными деревьями берёз и осины, ольхи и кустарниками, временами скальными выступами и отвесными утёсами, а где и болотами, марями.

Отряд преодолел хребты междуречья Агаран и Чайдак, перешли речку Кыра-Онкучах и где-то через три версты оказались на Чаре. Нашли разлив, где мелководье, переправились. Освободили животных от груза и принялись готовиться к ужину и сну, следовало накормить и напоить лошадей и оленей, благо рядом кормов много, а воды ещё более, особо в ключах, чистая и студёная.

Пока члены отряда разжигали огонь, готовили подстилки из веток к ночлегу, заготовляли сухостой для ночного костра, Байбал проявил сноровку и поймал несколько рыбин. Он словно чудодей, явившись из прибрежных кустов, выложил перед путниками четыре крупных ленка.

– Шибка хороший речка, шибка многа рыба, – улыбался довольный якут и взялся ножом потрошить улов. Делал он это умело, видать, сноровка, приобретённая с годами, научила разделывать не только рыбу, но и разного вида живность. К чему приобщён человек сызмальства, в том и показателен.

Тут же один из рабочих налил воды в котелок, и вскоре рыба определилась для варки супа, добавили белой крупы, посолили, и аромат свежей рыбы смешался с дымом костра.

– Надо ж сорочинское зерно, и в суп и в кашу годно. Наше зерно пшеницы или ржи жевать можно, а об это зубы сотрёшь, только варить надобно, – высказался Парамонов, неспешно помешивая ложкой в котелке варево. – Откель же енто зерно взялось? На Руси издревле оное не выращивалось.

– Не выращивали. С Китая завезли, тамошняя родина белого риса, – пояснил Свиридов. – А в ухе так продукт незаменимый, вкус бульону особый придаёт, навар знатный.

Когда все насытились, нахвалив похлёбку и вкус рыбы, расположились вокруг костра, коего мошка пугалась и не подлетала. Положили пару крупных сухих лесин, их ночью можно подвигать, не дозволяя затухать пламени. Огонь в тайге – это тепло и сторож незаменимый – любой хищник стороной обойдёт, пугается, а потому и не тронет человека.

Кто любитель табака, курили, каждого напрягала неизведанная дорога и что ждёт впереди. Преодолеть нелёгкий путь – это одно, а что оное даст, к чему приведёт? Открыть золото – это не отомкнуть замок амбара, отворить ворота, войти и взять его в сусеке, нет, тут поиск по речкам и их долинам, какой он будет тяжким и длинным или лёгким и быстрым и будет ли оно найдено? Нет пока на то ответа, а оттого и кидает в неизвестность и сомнения. Однако надежды никто в сторону не откидывал, берёг и уповал на везучесть.

Утро второго дня выдалось безоблачным, тёплым, но комарьё не дремало – противно зудели писком и надо было ждать, в какое место воткнёт какой кровопийца свой тонкий хоботок.

– Махонькие, а какие же, твари, кусачие! – возмущался Новицкий, захлестнув ладошкой на шее очередного комара.

– Что ж ты хочешь, Иван Данилович, живут эти твари полтора месяца, оттого и злобу проявляют. За короткую жизнь и спешат жидкой плоти напиться, гнушаться над людьми, – улыбался Свиридов, тоже, как и все, отбиваясь от надоедливых насекомых. – В огонь скорее надо бы пихтовых веток подкинуть – отпугивать дымом окаянных, заморить смрадом, а не то позавтракать не дадут.

– Смотрю, проводника не трогают, иль внимания на них не обращает, – удивлялся Карпухин.

Байбал слушал и махнул рукой:

– Моя комар не трогает, комар сама себе, моя – сама себе.

В путь тронулись вновь. Животные, отдохнув за ночь, сытые и напившись воды, несли нелёгкую ношу с лёгкостью, и это накладывало у путников бодрое настроение.

Байбал изредка легонько обеими ногами подгонял по бокам оленя, что-то шептал, то ли напевал под нос, слов разобрать никто не мог, не понять, ведь бормотал на своём языке. Каждый ездовой размышлял о своём, перечитывал в уме сложившуюся жизнь…

Пересекли речку Кыра-Кенди, после чего в основном продвигались верхами гольцов по грядам сопок, откуда брали своё начало речки и ключи. Достигнув верховья речки Амбердак, пришлось пересекать мари и идти меж озёр, вышли вновь на Чару, это верхнее её течение. Тут она мельче, но всё же и здесь показывала свою силу.

– Это же какую дугу по тайге образовало русло, какова же длиннющая речная долина! За целый световой день мы достигли верховья речки, и это, по сути, всего лишь её середина течения от истока! – восхищался Карпухин, отмечая на своих картах азимуты и визуальные ориентиры течения Чары и речушек, впадающих в неё. Уточнение местности было для него важным, впоследствии, по завершении экспедиции и возвращении на Большую землю, сравнит с имеющейся государственной картографией.

– Сдаётся мне, и даже утверждаюсь, глядя на валуны и скальные проявления, не морские воды сделали их такими гладкими. Нет, не воды больших океанов и потопов, это же горная страна, высокогорье, а посему только ледники могли совершить этакое чудо, только древние ледники и столетия, – выразил вслух свои предположения Свиридов.

– Не знаю, не знаю, Степан Ильич, вы геолог, вам и видней, по породам возражать не могу, не осведомлён об их свойствах. Так, общее представление о них имею, – отозвался Карпухин.

Отряд вступил на марь, она местами болотистая, так что путь приходилось выбирать с наиболее безопасной поверхностью.

Если Байбал с оленями продвигался с меньшими трудностями, то лошади с седоками и грузом тяжелее ступали по обводнённой предательской почве. И всё наверняка обошлось бы без помех, если бы не случилась кошмарная неприятность.

Спугнутая неведомая крупная птица, сидевшая на кочке, издала резкий крик и громко хлопнула крыльями, поднялась и улетела, отчего одна из лошадей с вьюками шарахнулась в сторону и тут же завязла по брюхо в жидкой трясине, оказавшейся скрытой предательской ямой. Привязь, что связывала её с предыдущей лошадью, натянулась.

Все бросились вызволять животное. Тянули за узду, цеплялись за передние ноги, пытались дотянуться до крупа, вцепиться в подпругу. Но всё тщетно, трясина коня затягивала глубже.

– Пряжки под брюхом, их не расстегнуть, так что режьте подпруги, снимайте тюки! Облегчить животину след! – распорядился Новицкий, и рабочие незамедлительно ножами перерезали лямки, стащили с лошади груз, оттащили поодаль.

– Узду не трогать! Тянуть за неё будем лошадью и сами подсоблять, а не то затянет коня в болото! – продолжал командовать Новицкий. Лицом раскраснелся, на лбу выступил пот, стёр его рукавом, переживал, как бы отвести беду – спасти бедное животное. Если не спасти, то тяжесть груза ляжет на других животных.

Лошадь и сама старалась выбраться, но силы покидали, и она временами замирала, набиралась духу, а как ощущала новый прилив энергии, снова устремляла телодвижение выбраться из плена.

Вероятно, задние ноги достигли дна жижи, скорее опёрлись на вечную мерзлоту, ещё не отошедшую, и это позволило бедному животному упереться и более активно работать всеми четырьмя ногами. Передние ноги хватали край пагубной ямины, лошадь ломилась спастись, тараща испуганно глаза, неистово фыркала, тяжело дышала. Из последних сил, толчок за толчком, а тут и другая лошадиная тяга за узду, и людская помощь руками, наконец-то вызволили из трясины бедолагу.