Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 9

— Да ну его в качель! — Кабан в сердцах швырнул ключ на брезент и вытер потное лицо грязным рукавом. — Закис намертво! Тут автогеном резать надо. Всё, Мордов, концерт окончен. Не заведем мы его.

Я посмотрел на тяжело дышащих, измотанных парней. Пора было применять главное оружие. Тактическое кулинарное вмешательство.

— Перекур пятнадцать минут, — скомандовал я. — Витя, тащи дрова.

Я подошел к заранее сложенному очагу из кирпичей, над которым висел походный котелок литров на десять. Запалил огонь. Вода в котелке уже была готова.

Пока бригада Кабана, тяжело дыша, курила в сторонке и с ненавистью косилась на неподдающийся двигатель, и с не меньшей ненавистью на меня — я начал священнодействовать.

Сначала в кипяток отправились две крупные, нечищеные луковицы в золотистой шелухе и пучок кореньев петрушки. Затем — щедрая горсть черного перца горошком, того самого, от Эдика-Америки. Вода забурлила, принимая в себя ароматы специй. Следом в котел полетели хвосты и голова горбуши — для наваристой, чуть липкой базы. Картошечка, лаврушечка, морковка…

Минут через двадцать я шумовкой выловил разваренные остатки и торжественно, на глазах у завороженно наблюдающих механиков, опустил в прозрачный, янтарный бульон куски благородной, нежно-розовой нерки.

Воздух над пустырем изменился. Едкий запах бензина и старой смазки отступил под натиском густого, сладковато-пряного аромата царской ухи. Когда я бросил в котел крошечную щепотку шафрана и влил рюмку настоящей водки «для кристаллизации», Кабан издал звук, похожий на стон раненого лося.

— Гена… — хрипло позвал он, незаметно для себя перейдя на уважительное имя. — Брат. Оно когда готово будет? У меня аж желудок к позвоночнику прилип.

— Будет готово ровно в тот момент, когда вы провернете этот чертов коленвал и выставите зажигание, — безжалостно отрезал я, помешивая варево деревянной ложкой с длинной ручкой. — Еда ждет победителей. А лузеры могут идти в столовую, там тетя Тоня синие макароны с комбижиром на тарелку шлёпнет.

Этого оскорбления бригада не стерпела. С утробным рыком четверо здоровенных парней бросились к двигателю. Они работали так, как не работали стахановцы. В их движениях появилась ярость, умноженная на первобытный голод.

К трем часам дня невозможное случилось. Коленвал, обильно политый керосином, тормозной жидкостью и матерными заклинаниями, сдался с противным скрипом. Поршни с новыми кольцами, выбитые Шурупом на складе, со смачным чавканьем вошли в очищенные цилиндры. Головка блока легла на место, и Кабан лично, с нежностью сапера, протянул шпильки динамометрическим ключом.

Без пятнадцати три я, не испачкав даже манжет рубашки, подошел к собранному агрегату. Витька Шуруп, черный от мазута, как шахтер после смены, дрожащими руками подцепил провода от старого аккумулятора к катушке. В бутылке из-под водки, примотанной изолентой к радиатору, плескался бензин, напрямую соединенный с карбюратором.

— Ну, с Богом, — выдохнул я.

Я замкнул контакты на втягивающем реле стартера отверткой.

Стартер натужно взвизгнул, провернул тяжелый коленвал раз, другой… Двигатель кашлянул, выплюнул из коллектора облако сизого дыма, чихнул в карбюратор и вдруг… подхватил.

Он затарахтел. Сначала неровно, с перебоями, троя и содрогаясь на подвесах, но с каждой секундой всё ровнее и увереннее. Старое железное сердце, которому Залихватов подписал смертный приговор, забилось, оглушая пустырь басовитым рыком.

— Работает!!! — дико заорал Шуруп, подпрыгивая на месте. — Етить твою мать! Работает!

Бригада Кабана стояла кругом и смотрела на трясущийся ЗИЛовский мотор так, словно они только что своими руками запустили ракету на Марс. В их глазах светилось неподдельное, чистое рабочее счастье.

Я удовлетворенно кивнул, бросил отвертку на брезент и подошел к котлу.

— Отбой боевой тревоги. Мойте руки, пролетариат. Банкет объявляю открытым.

К тому моменту, когда в гаражах ПТУ начали собираться проверяющие, на нашем пустыре царила атмосфера первомайской маевки. Пятеро измазанных механиков сидели на деревянных ящиках, благоговейно орудуя алюминиевыми ложками. В их тарелках плескалось золотистое чудо кулинарии. Куски нежнейшей нерки таяли во рту, пряный бульон согревал кровь, а шафран оставлял долгое, благородное послевкусие.

Две рюмки чая ребята уже употребили. Одну сначала, вторую во время. Блаженство разливалось на чумазых лицах, как мартовское половодье по земле.

Я сидел на пустом ведре чуть поодаль, перебирая струны старой, потертой гитары. Пальцы привыкали к жесткому металлу, высекая из инструмента первые аккорды.

— Is there anybody going to listen to my story… — тихо, с хрипотцой, подражая Джону, запел я, переводя текст на ходу для своих благодарных слушателей:

— Кто-нибудь послушает мою историю… О девушке, что пришла в мою жизнь…

Кабан, зачерпнув очередную ложку ухи, замер с закрытыми глазами.

— Душевно поешь, Мордов, — пробасил он с набитым ртом. — И уха… мировецкая. Я за такую уху тебе на дипломный проект лично движок от «Чайки» соберу.

После одной песни были спеты ещё три. Ребята разомлели, закурили. Идиллия была нарушена грубо и бесцеремонно.

Кусты сирени зашуршали, и на поляну вывалилась официальная делегация. Впереди вышагивал комсорг Артур Залихватов, раскрасневшийся от предвкушения расправы. За ним тяжело ступал мастер Иван Степанович. А замыкал процессию участковый, старшина Сидорчук — крепкий, усатый мужик с пудовыми кулаками, в идеально сидящей форме с колодками медалей за Великую Отечественную.

— Ага! Попались! — торжествующе взвизгнул Артур, указывая пальцем на нашу живописную группу. — Распитие спиртных напитков на территории училища! Во время Ленинского субботника! Саботаж и разложение! Товарищ старшина, фиксируйте!

Сидорчук нахмурил кустистые брови, надвигаясь на нас как линкор на шлюпки. Кабан и его ребята инстинктивно вжали головы в плечи — участкового в районе уважали до дрожи в коленках. Шуруп попытался спрятаться за пустую бочку.

Я неспешно отложил гитару на перевернутый ящик. Поднялся. Одернул рубашку. И шагнул навстречу старшине милиции.

Выступил, чеканя шаг. Ровно за два метра до Сидорчука я остановился, вытянулся по стойке «смирно», так, что хрустнули позвонки, и вскинул подбородок.

— Товарищ старшина! Комсомольская бригада в составе шести человек успешно завершила выполнение повышенного обязательства к столетию Владимира Ильича Ленина! — мой голос, усиленный командирским металлом, ударил по барабанным перепонкам присутствующих. — Двигатель ЗИЛ-164 для подшефного колхоза восстановлен из капитально неисправного состояния, запущен и готов к эксплуатации! Спиртные напитки отсутствуют, личный состав принимает горячую пищу в соответствии с уставом и… нормами котлового довольствия! Докладывал бригадир Мордов!

В повисшей тишине было слышно, как вдалеке чирикнул какой-то шальной воробей. Похоже, он со всеми вместе охренел от того, что я объявил себя бригадиром.

Сидорчук, прошедший пехотные мясорубки сорок четвертого, остановился как вкопанный. Его рука, рефлекторно отреагировавшая на идеальный, уставной рапорт старшего по званию (а тон у меня был именно такой), дернулась к козырьку фуражки.

Он вовремя спохватился, но в глазах старого солдата мелькнуло абсолютное, непередаваемое смятение. Он смотрел на восемнадцатилетнего пацана, а видел перед собой кадрового офицера.

Иван Степанович, стоявший позади, шумно выдохнул, глядя на тарахтящий на подвесах двигатель.

— Да ну… быть того не может, — прошептал мастер, подходя к ЗИЛу как к привидению. Он потрогал горячий блок цилиндров искалеченной рукой. — Завели… Собрали из пепла! Охренеть, растудыть мою качель!

— Это очковтирательство! — взвизгнул Залихватов, понимая, что его триумф ускользает. — Они тут пьянствуют! Товарищ старшина, понюхайте их котелок! Там наверняка самогон!

Сидорчук тяжело перевел взгляд на комсорга, затем на котел, из которого всё еще поднимался божественный аромат. Старшина потянул носом воздух. Его суровое лицо дрогнуло.