Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 33

– Твоя похвала льстит мне тем больше, что я знаю – отлично знаю! – ты не льстец, – сказал Эбенезер. – Тостую ответно, и долгих лет жизни тебе!

К этому времени подавальщик доставил пинты, и все четверо подняли их.

– Эй там, забулдыги и рифмоплёты! – прокричал Бен на всю таверну, запрыгнув на стол. – Оставьте вашу болтовню и выпейте за здравие, как никогда не пили под этими балками!

– Не надо, Бен! – воспротивился Эбенезер, дёргая его за полу.

– Внимание! – крикнуло несколько завсегдатаев, поскольку Бен был у них заводилой.

– Уберите того костлявого пижона и поднимите стаканы! – прокричал кто-то.

– Лезь сюда, – приказал Бен, и Эбенезера, хотел он того или нет, вознесли на стол.

– За долгую жизнь, доброе здоровье и неувядающий талант Эбенезера Кука, – провозгласил Бен, и все в помещении подняли стаканы, – ибо он, пока мы, мелкие мальчишки, тратили свои силы на бахвальство, сидел в стороне и занимался своими делами, и не был вороном, зная себя орлом; не заботился о том, что думают о нём птицы на птичьем дворе; и вот, пока все мы, петухи, обречены рыться в навозных кучах, он расправил крылья и воспарил неведомо к какому недосягаемому гнезду! Я представляю вам, ребята, Эбенезера Кука, дразнимого и униженного каждым, а мною пуще всех, который нынче произведён в Поэты и Лауреаты Провинции Мэриленд!

Помещение облетел гул, сопроводившийся бумом учтивых поздравлений, и это ударило Эбенезеру в голову, как вино, будучи первым подобным опытом в его жизни.

– Благодарю вас, – молвил он глухо. – Мне больше нечего сказать!

– Ура! Ура!

– Стихотворение, сэр! – призвал кто-то.

– Да, стихотворение!

Эбенезер взял себя в руки и жестом остановил балаган.

– Нет, – изрёк он, – муза не менестрель, поющий в тавернах за кубок; к тому же у меня при себе нет ни строчки. Это место для тостов, не для поэзии, и мне доставит великое удовольствие, если вы присоединитесь к моему тосту за моего великодушного покровителя Балтимора…

Вознеслось несколько стаканов, но не много, так как в Лондоне были сильны антипапистские настроения.

– За Мэрилендскую Музу… – добавил Эбенезер, оценив слабость реакции, и получил ещё несколько рук.

– За Поэзию, изящнейшее из искусств… – вверх взлетело ещё немало стаканов. – …А также за каждого поэта и доброго товарища в этой таверне, которой нет равных в полушарии по числу развесёлых и одарённых завсегдатаев!

– Ура! – отсалютовала толпа, и все выпили.

Была почти полночь, когда Эбенезер наконец вернулся в свои покои. Он впустую позвал Бертрана и начал неуклюже раздеваться, всё ещё ошеломлённый успехом. Но то ли из-за стоявшей в комнате тишины по сравнению с шумом и гамом «Локетс», то ли по убогому виду постели, так и не застеленной с момента его ухода утром – простыни сбиты и пропитаны четырёхдневными отчаянием – а может быть, по неким более тонким причинам, весёлость покинула его вместе с одеждой; когда спустя какое-то время он освободился от обуви, исподнего, рубашки, парика, то остался стоять посреди комнаты в чём мать родила, с голым черепом, мутной головой, потухшим взором, в неуверенной позе. Большой успех первого решительного действия по-прежнему возбуждал его, но это волнение перестало быть исключительно приятным. С желудком было неладно. Всё, что поведал ему об истории Мэриленда Чарльз, вспоминалось, словно дурной сон, и Эбенезер, погасив лампу, поспешил к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Несмотря на поздний час, внизу во тьме ерепенился Лондон; время от времени доносились то возглас пьяницы, то проклятие извозчика, то смех прохожего, то лошадиное ржание. Сырой весенний бриз колыхал Темзу и выдыхал на Эбенезера: там, на реке, поднимали и вывешивали на кат якоря, расправляли и крепили паруса, устанавливали координаты, замеряли глубину, и тёмные корабли устремлялись по течению на выход из чёрного Канала, а потом дальше – в бескрайний океан, взмывая и падая под луной. В глубинах колыхались и скользили огромные беспокойные существа, светло-серые морские птицы описывали круги и пронзительно кричали на ночном ветру или бездумно планировали против его порывов. Возможно ли предположить, что где-то далеко под звёздами действительно находится Мэриленд, о длинные песчаные берега которого пенится чёрное море? Что в этот самый момент, быть может, какой-нибудь обнажённый индеец крадётся в поросших тростником дюнах или выслеживает свою жертву под шёпот лесных крон?

Эбенезер вздрогнул, отвернулся от окна и хорошенько задёрнул занавеси. С желудком творилась совершенная беда. Он лёг в постель и попытался заснуть, но без толку: дерзость его беседы с Чарльзом Калвертом и всё, что за нею последовало, заставляли его ворочаться до боли в мышцах и жжения в глазах от нехватки сна. Призраки Уильяма Клейборна, Ричарда Ингла, Уильяма Пенна, Иосии Фендалла и Джона Куда – их чуждая и ужасная энергия, их интриги и мятежи повергали его в озноб и тошноту, но сопротивлялись изгнанию из головы. Вдобавок он не мог прервать припоминание и повторение своего титула даже после того, как повторы лишили эпитет всякой отрады и смысла, превратив его в кошмарную цепочку звуков. Слюна потекла свободно, близилась рвота. Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд! Пути назад не было. В ночи его караулили Мэриленд и одинокий смертный жребий.

– Ах, господи! – всхлипнул он наконец и спрыгнул в холодном поту с постели. Подбежав к горшку, Эбенезер сорвал крышку и изверг туда вино своего триумфа. Избавленный от него, он отчасти успокоился: вернулся в кровать, притянул колени к груди, чтобы утихомирить возбуждённый желудок, и, изловчившись, после бессчётных нервозных вздохов впал в подобие сна.

Какие бы тревоги и влажные ночные сомнения не нарушали покой Лауреата, наутро, когда над Лондоном взошло солнце, все они рассеялись вместе с туманом, что покрывал Темзу. Он проснулся в девять, освежённый душой и телом, а стоило ему вспомнить события предыдущего дня и свою новую должность, как Эбенезер преисполнился восторгом.

– Бертран! Эй, Бертран! – позвал он, спрыгивая с постели. – Ты там, приятель?

Слуга мгновенно появился из соседней комнаты.

– Хорошо ли вы спали, сэр?

– Как безмозглый младенец. Что за утро! Оно меня очаровывает!

– Мне показалось, вас ночью рвало.

– Боже, да это, наверное, кислое пиво в «Локетс» или кружка зелёного эля, – беззаботно ответил Эбенезер. – Подай-ка рубашку, а? Вот молодец. Что может быть лучше, чёрт побери, свежевыглаженного и чистого белья?

– Чудо, что вы её сбросили прямо такой. Но сколько слышалось стонов и завываний!..

– В самом деле? – Эбенезер рассмеялся и начал неторопливо одеваться. – Нет, не эти, сегодня из вязаного хлопка. Говоришь, завываний? Без сомнения, мне снился какой-то кошмар, я не помню его. Ничего такого, чтобы посылать за лекарем или попом.

– За попом, сэр?! – воскликнул Бертран с некоторой тревогой. – Значит, они правду говорят?

– Может быть, да, а может и нет. Кто «они» и о чём рассуждают?

– Кое-кто сказывает, сэр, – без запинки ответил Бертран, – что вы поступили на службу к лорду Балтимору, который всему свету известен как знаменитый папист, и что должность он вам дал лишь при условии, что вы обратитесь в римскую веру.

– Однако! – Эбенезер обернулся к нему, не веря ушам. – Какая гнусная клевета! Где ты этого наслушался?

Бертран зарделся.

– Прошу прощения, сэр, вы могли обратить внимание, что я, пусть и холостяк, не вполне лишён интереса к дамам, и, говоря откровенно, у нас с одной юной горничной снизу имеется, так сказать…

– Понимание, – нетерпеливо докончил Эбенезер. – По-твоему, мошенник, я об этом не знаю? Думаешь, я не слышал, как по ночам вы двое ворочаетесь и обжимаетесь в твоей комнате, когда считаете, что я сплю? Да вы мёртвого разбудите, ей-богу! Если моя жалкая отрыжка не дала тебе час поспать, то это даже не сотая доля того, чем я обязан вам двоим! Это она наплела тебе небылиц?