Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 23

– Так ты не веришь этому? И в то, что я девственник?

– Вы первостатейный шутник, сэр! Я лишь сомневаюсь, что розыгрыш поймёт ваш отец.

– Вижу, тебя не убедить, – сказал Эбенезер, качая головой. – Полагаю, это не так важно. Однако меня погубит история не с пятью гинеями, а другая.

– Другая? Пресвятая Мария, какой негодяй!

– Нет, не с другой девкой, само дело другое. На случай, если тебе интересно как моему советнику: в кляузе Макэвоя сообщается, что моё положение у Питера Паггена не улучшилось за эти пять лет.

Бертран поставил чашку.

– Мой дорогой сэр, выдайте ему его проклятые гинеи.

Эбенезер улыбнулся.

– Что? Позволить злодею одержать верх надо мной?

– Сэр, у меня отложены две гинеи, спрятаны в шкатулке для пуговиц, она в моём сундучке. Они ваши в уплату долга. Только позвольте мне сбегать к нему и заплатить, пока он не отправил своё проклятое письмо.

– Бертран, меня радует твоя щедрость и твоя забота тоже, но принцип остаётся прежним. Я не стану платить.

– Господи, сэр, тогда мне придётся идти к еврею за остальными тремя и платить самому, хотя он возьмёт в залог мои потроха. Господин Эндрю меня убьёт!

– Это ничего тебе не даст. Макэвой хочет не просто пять гиней, а пять гиней из моих рук за шлюху.

– Тогда я пропал, ей-богу!

– Почему же?

– Когда господин Эндрю узнает, как плохо вы справились с его распоряжением, он непременно уволит меня в наказание вам. Чем утешиться советнику? Если дела идут хорошо – хвалят студента; если плохо – честят советника.

– Это и впрямь неблагодарное занятие, – сочувственно молвил Эбенезер. Он зевнул и потянулся. – Давай-ка спать и предадим забвению сальдо ночи. Твои речи – замечательное снотворное.

Бертран не выказал понимания ремарки, но встал, готовый уйти.

– Значит, вы скорее стерпите моё увольнение, чем уплатите долг?

– Сомневаюсь, что такого бесценного советника уволят, – ответил Эбенезер. – Вероятно, он отправит тебя со мною в Мэриленд – советовать.

– Премного благодарен, сэр! Вы насмехаетесь!

– Вовсе нет.

– Силы небесные! Погибнуть от рук несчастных дикарей!

– А, ну что до этого, так вдвоём сражаться лучше, чем одному. Доброй ночи.

Сказав так, Эбенезер отослал устрашённого Бертрана и попытался заснуть. Но его фантазия была слишком занята вариантами неминуемого столкновения с отцом, чтобы позволить нечто большее, чем беспокойная дрёма – вариантами, подробности которых он изменял и шлифовал с бесстрастной тщательностью художника.

Оказалось, что никакого столкновения не будет, хотя до Сент-Джайлса было рукой подать. Вечером второго после угрозы Макэвоя дня к Эбенезеру явился посыльный (а поэт, совсем покинув Питера Паггена, два дня не показывал носа из дома) с двенадцатью фунтами наличными и коротким письмом от Эндрю:

Эбенезер онемел больше, чем оцепенел, так как предвидел такого рода ультиматум.

«Пресвятая Мария, это уже через неделю!» – сообразил он с тревогой.

Перспектива расстаться с товарищами в тот миг, когда, определив свою суть, он ощутил готовность общаться с ними в своё удовольствие, расстроила его совершенно; зыбкая привлекательность колоний растаяла вмиг из-за неизбежности отправиться туда на самом деле.

Он показал письмо Бертрану.

– Так я и думал, ваши принципы погубили меня. Не вижу здесь приглашения на мою прежнюю должность в Сент-Джайлсе.

– Быть может, оно ещё придёт, Бертран, со следующим гонцом.

Но слуга был безутешен.

– Будь я проклят! Назад к старой Твигг! Я уже почти готов сразиться с несчастными дикарями.

– Я не допущу, чтобы ты из-за меня пострадал, – заявил Эбенезер. – Выплачу тебе апрельское жалованье, и можешь уже сегодня начинать поиски нового места.

Лакей едва смог поверить в подобную щедрость.

– Благослови вас Бог, сэр! Вы джентльмен до мозга костей!

Эбенезер отпустил его и вернулся к собственной проблеме. Как же быть? Большую часть того дня он заполошно изучал свои разные лица в зерцале; большую часть следующего – сочинял стансы к Унынию и Меланхолии в манере «II Penseroso»[61] (хотя лаконичнее и, как он счёл, иного воздействия); третий провёл в постели, вставая лишь для того, чтобы поесть и облегчиться. От услуг Бертрана, которые тот временами предлагал, Эбенезер отказывался. С ним произошла перемена: борода не брита, исподнее не сменено, ноги грязны. Как можно плыть в дикие неотёсанные колонии теперь, когда он осознал себя поэтом и готов воспламенить своим искусством Лондон? Но и в Лондоне – как ему перебиться без поддержки, без единого пенни, не повинуясь отцу и ценой наследства?

«Что мне делать?» – спросил он себя на четвёртый день, лёжа неухоженным в постели. Было туманное, хотя солнечное и тёплое мартовское утро, сверкающая дымка снаружи вызывала головную боль. Чистыми больше не были ни постельное белье, ни ночная сорочка. Камин давно остыл и переполнился пеплом. Пробило сначала восемь, потом девять, но Эбенезер не мог решиться встать. В качестве простого опыта он задержал дыхание, желая проверить, сумеет ли заставить себя умереть, ибо не видел альтернативы, но через полминуты неистово втянул воздух и больше не пробовал. Желудок бунтовал, сфинктеры заявляли о дискомфорте. Он не мог придумать причину ни подняться с постели, ни остаться в ней. Пробило десять, и время потекло дальше.

Около полудня, в сотый раз за утро окинув взглядом комнату, он приметил нечто, чего прежде не замечал: клочок бумаги на полу возле письменного стола. Узнав его, он без раздумий вылез из постели, подобрал и прищурился на свету.

Остаток эпитета был оторван, но несмотря на его утрату или, возможно, именно из-за неё Эбенезер вдруг исполнился такой приятной решимости, что мигом воспрял духом, и трёхдневная тоска улетучилась, как зимнее ненастье от дуновения мартовского ветра. По хребту пробежал озноб, лицо вспыхнуло. Наткнувшись на листок почтовой бумаги, он составил приветственное обращение непосредственно к Чарльзу Калверту, Третьему Лорду Балтимору и Второму Лорду-Собственнику Провинции Мэриленд. «Ваше Превосходительство…» – начертал он рукой столь же уверенной, что и днями прежде: