Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 14

Исполненный любопытства и тревоги, Эбенезер взял бумагу, в которой, среди прочего, прочёл:

– Видишь это, малец? – вопросил Эндрю. – Улавливаешь, о чём это, чёрт тебя побери? Это Кук-Пойнт, это мой милый Молден, где вы двое узрели дневной свет, а ваша мать покоится по сей день! Да, есть и этот дом, и место на Пламтри-стрит, но сердце моё отдано Кук-Пойнту. Молден – моё сокровище, которое я воздвиг в дикой глуши. Это твоё наследие, Эбен, твоё достояние, это твой личный кусок огромного мира, чтобы плодиться и размножаться – и благородное наследие, клянусь! «В равных долях», но управлять имением – мужская работа, не женская. Для этого я зачал, взрастил и выучил тебя, и ради этого ты должен трудиться и крепиться, будь ты проклят, дабы стать достойным его, и больше не играйся в «буду, не буду»!

Эбенезер залился краской.

– Я сознаю, что был нерадив, и мне нечего сказать в оправдание кроме того, что в Кембридже меня подвела не тупость, а беспомощная нерешительность. Слава Богу, что дорогой Генри Берлингейм вразумил меня и направил!

– Берлингейм! – вскричал Эндрю. – Тьфу! Он подобрался к степени бакалавра не ближе, чем ты. Нет, мне сдаётся, что это твой обожаемый мерзавец Берлингейм загубил тебя, не научив работать. – Он помахал черновиком завещания. – Думаешь, твой Берлингейм имел бы хоть когда-нибудь Молден, чтобы передать по наследству? Плевать на этого негодяя! Прошу, впредь не называй при мне его имени, иначе меня хватит удар!

– Простите, – молвил Эбенезер, который нарочно упомянул имя Берлингейма, чтобы оценить отцовскую реакцию: теперь он заключил, что будет неблагоразумно хоть в каких-то подробностях описывать своё пребывание в Лондоне. – Не знаю, как показать вам, насколько ваше великодушие стыдит меня за мой неуспех. Если желаете, отошлите меня обратно в Кембридж, и я клянусь не повторить прежних ошибок.

Эндрю побагровел.

– В жопу Кембридж! Твоим Кембриджем будет Мэриленд, а табачное поле – библиотекой! А вместо диплома, быть может, если потрудишься, повесишь в рамке переводный вексель за десять тысяч фунтов ороноко[47]!

– Значит, вы желаете послать меня в Мэриленд? – напряжённо спросил Эбенезер.

– Именно так, возделывать землю, которая тебя породила, но ты пока ни в коей мере для этого не годишься: боюсь, университет настолько испортил и расслабил тебя, что ты не башка, чтобы управлять имением, и не хребет, чтобы в нём пахать. Понадобится кое-что сделать, чтобы выбить из тебя Берлингейма и колледж, но мужчина должен походить, прежде чем побежать. В чём ты нуждаешься, так это в честном ученичестве: я намерен незамедлительно отправить тебя в Лондон – в приказчики к купцу Питеру Паггену. Познай азы плантаторской торговли, как сделали я и мой отец до меня, и ручаюсь, что ко времени, когда ты займёшь своё место в Молдене, это принесёт тебе больше пользы, чем всё, чего ты наслушался в Кембридже!

Сей жизненный путь, однако, не представлялся тем, который выбрал бы сам Эбенезер, но та же история была и с любым другим. Более того, поразмыслив, он не остался слеп к определённой привлекательности жизни плантатора в том виде, в каком её воображал: наследник прозревал, как инспектирует поля верхом на любимом коне; курит табак, который приносит ему богатство; пьёт айвовый или грушевый сидр с собственной винокурни в обществе благородных компаньонов; коротает бесхлопотные вечера на балконе своего особняка; подмечает диких уток на реке и, может быть, временами слагает стихи в достоинстве и покое.

Поэтому он нерешительно, но без уныния молвил:

– Как пожелаете, отец. Я постараюсь справиться.

– Ба, хвала Небесам за это! – возгласил Эндрю и даже изобразил тонкую улыбку. – До сего места помог нам Господь! Теперь оставь меня, пока я не помер уже от самой усталости.

Эндрю откинулся в постели, повернулся к стене и больше не произнёс ни слова.

По причине великого тогдашнего волнения в стране, вызванного конфликтом между Яковом II и Вильгельмом Оранским, Эбенезер, по совету отца, не возвращался в Лондон до зимы 1688-го, когда Вильгельм и Мария благополучно утвердились на английском троне. Наверное, год, проведённый в Сент-Джайлсе праздно, явился для Эбенезера, хотя тогда он никак не мог этого осознать, его ближайшим приближением к состоянию счастья. Ему было нечем заняться, кроме как читать, бродить на природе или в окрестностях Лондона вне его стен, да вволю беседовать с сестрой. Пусть он не мог с энтузиазмом заглядывать в будущее, но был хотя бы освобождён от обязанности выбирать его самостоятельно. Весной же и летом, когда погода наладилась, Эбенезера охватило беспокойство слишком сильное даже для чтения. Он чувствовал, что готов взорваться от плохо определённых возможностей. Частенько ему доводилось просиживать всё утро в тени грушевого дерева за домом, беря аккорды на теноровой блокфлейте, секреты которой он узнал от Берлингейма. Спорт его не интересовал, он даже видеть никого не желал, кроме Анны. Воздух, пропитанный солнцем и ароматом клевера, лишал его душевного равновесия. Несколько раз чувства настолько переполняли Эбенезера, что он боялся потерять сознание, если не освободится от них. Но зачастую, стоило ему засесть за стихосложение, как даже не удавалось начать: фантазия не задерживалась на стансах и метафорах. Тёплые месяцы он проводил в своеобразной нервической экзальтации, которая порой досаждала больше, нежели радовала, к концу дня оставляя во рту сладковатый привкус. По вечерам он нередко, до головокружения наблюдал за тем, как слетают по небу метеоры.

И хоть опять-таки тогда не мог он этого знать, сей бездеятельный период даровал ему подлинное единение с сестрой, которое стало последним на много лет. Даже при том их общение принимало формы большей частью безмолвные; где-то, на каком-то отрезке пути они утратили навык разговоров по душам. Из тем безусловно важных для каждого они вообще не касались провала Эбенезера в Кембридже и его будущего путешествия; сомнительной былой связи Анны с Берлингеймом и её нынешней изоляции от кавалеров любого сорта, равно как и полного отсутствия к ним интереса. Однако они подолгу гуляли вдвоём, и как-то в жаркий предполуденный час в августе, когда близнецы устроились под платаном близ каменистого ручейка, что бежал через поместье, Анна стиснула его правое плечо, уткнулась лбом и несколько минут прорыдала. Эбенезер успокоил её, как мог, не спрашивая о причине: он полагал, что сестру томили некие чувства по отношению к их зрелости. Тогда, на двадцать втором году жизни, Анна выглядела несколько старше брата.

Эндрю, как только дела его сына представились улаженными, постепенно окреп и к осени смог снова похвастаться блестящим здоровьем, хотя весь остаток дней казался старше своих лет. В начале ноября он объявил, что политическая ситуация утряслась достаточно, чтобы стал возможен отъезд юноши; через неделю Эбенезер простился с домашними и отбыл в Лондон.

Первым, что он сделал после того, как подыскал себе пристанище в пансионе на Пудинг-лейн – зашёл по адресу Берлингейма проведать, насколько старый друг преуспел. Но, к своему удивлению, обнаружил, что место занято новыми жильцами – галантерейщиком и его семейством, и что никто из соседей понятия не имеет о местонахождении Генри. Потому тем вечером, присмотрев за размещением своих пожитков, Эбенезер отправился в таверну «Локетс» в надежде найти там если не самого Берлингейма, то хотя бы кого-нибудь из общих знакомых, кто мог бы знать о нём новости.