Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 1

Оригинальное название:

The Sot-Weed Factor / John Barth

© John Barth, 1960

© Смирнов А. К., перевод, 2025

© Выргород, оформление, 2025

Это смахивает на движущий элемент ситуации – вредоносной, скорее всего, сомнительной или потенциально опасной: «китайский синдром», «французский связной», «торговец [фактор] дурманом»[1]. И действительно: «sot-weed» – дурманный сорняк – (сленговое название табака, принятое в американских колониях, как повелось именовать «дурью» или «травкой» марихуану в позднейшие времена) был назван так за наркотические и затягивающие свойства, которые сообщили ему столь великую популярность в Старом Свете, когда его доставили туда из Нового, что табак стал не только главной товарной культурой среднеамериканских колоний, но на какое-то время и собственно монетой – самым средством обмена. То был сорняк, которым быстро одурманились и Европа, и белая Америка, а также экономика и сельское хозяйство колониальных Мэриленда и Виргинии. Роберт Бёртон[2] пишет в своей «Анатомии меланхолии» (1621): «Табак – божественный, редкий, сверхпревосходный табак, что превыше всего… панацея, съедобное злато и философский камень, действенное средство от всех недугов. Хорошее рвотное, признаю; целебная трава, коль надлежащим образом приготовить, своевременно принимать и применять в медицинских целях, но, коль скоро большинство обычно злоупотребляет им, как элем – пропойцы, он есть чума, бедствие, свирепый истребитель имущества, земель, здоровья; адский, дьявольский и проклятый табак, разорение и гибель для тела и души».

А три столетия спустя, году в 1915-м, американский студент Грэм Ли Химмингер пишет в «Froth»[3] – газете Университета штата Пенсильвания:

Однако в английском языке американского колониального периода словом «фактор» обозначался торговый агент (и это остаётся первым определением слова в моём настольном словаре, хотя я ни разу не слышал, чтобы его употребляли в этом смысле). Так, например, местечко под названием Мус-Фактори[4], провинция Онтарио, является не предприятием по разделке и переработке лосей, но бывшим постом меховой торговли в лосином краю; а фактором дурмана в Мэриленде семнадцатого-восемнадцатого веков был человек, который обменивал партии английских товаров на бочки табака с заливных плантаций.

Одним таким малым выступает незадачливый герой сочинения, которое, по общему мнению, считается самой первой американской сатирой: это резкая и весёлая повествовательная поэма, и её полное заглавие (в наиболее доступном издании) выглядит так: «Торговец Дурманом или Путешествие в МЭРИЛЕНД, САТИРА. В коей описываются законы, правительство, суды и установления местности, а также строения, праздники, проказы, забавы и пьяные выходки обитателей той части Америки. В комических стихах. За авторством Эбен. Кука, Джент. ЛОНДОН: отпечатано и продаётся Б. Брэггом в „Вороне“ на Патер-Ностер Роу. 1706. (Цена 6 п.)». Рассказчик – молодой человек, которому изменила удача:

Он прибывает в прославленный Новый Свет попытать счастья в торговле табаком, но вместо ухоженного Эдема в его обычном описании колониальной американской прессой – страны благородных дикарей, честных торговцев, цивилизованных плантаторов и их благонравных спутниц на прекрасных плантациях – обнаруживает, что прибрежный Мэриленд – место варварское и зловонное. От индейцев разит медвежьим жиром; колонисты – пьяное, скандальное, безграмотное жульё, гостеприимству которого не следует доверять; их женщины распутны, суды продажны. Среди прочих невзгод у новоиспечённого торговца дурманом отбирают одежду, собаки загоняют его на дерево, москиты жалят; его едва не сводит в могилу сенная лихорадка, столь часто гибельная для приезжих, и вот в итоге он остаётся ещё и без товара. Человек разорённый, он садится на корабль, который отбывает на родину с «…брегов, где не сыскать благоразумья, в упадке нравы, всюду скудоумье…» Поэма заканчивается его проклятьем:

За два последних десятилетия специалисты по американской литературе раннего периода свели воедино немало сведений об авторе сего сочинения: взять, например, «Литераторы колониального Мэриленда» Лео Лемея (1972) и «Эбенезер Кук: дурманный устав» Эдварда Г. Коэна (1974). Однако в 1956-м, когда я собрался написать роман на основе его сатирической поэмы, об «Эбен. Куке» было известно немногое помимо того, что он обычно писал свою фамилию с концевым «e»: «Cooke» (в отличие от вышеприведённого заглавия на титульном листе).

Это имя фигурирует в ряде бумаг, касающихся мэрилендских сделок с недвижимостью, а также в других официальных документах и петициях последних десятилетий семнадцатого века и первых – восемнадцатого, равно как в «Торговце дурманом» и горстке других сочинений: это четыре бессистемные элегии (подписывая которые, он завлекающе прибавляет к своему имени титул «Лауреата Мэриленда»); не столь забавная сатира на восстание Бэкона в Виргинии[5]; по́зднее и довольно тяжеловесное продолжение «Торговца…» – «Дурман воскресший» (1730), где «старый Поэт» оплакивает истребление мэрилендских лесов и тамошних пахотных земель вследствие неуёмного разведения табака, и пересмотренная, менее ядовитая версия самого «Торговца дурманом». Вероятно, он родился в Англии и практиковал право в Мэриленде, где владел собственностью его отец, Эндрю Кук; похоже, что у него имелась сестра Анна, которой эта собственность была завещана в совместное пользование (впоследствии они её продали). После выхода в 1731-м исправленного издания «Торговца дурманом» его имя в архивах того периода больше не появляется. Нет никаких записей о его кончине и погребении.

Кук-Пойнт – длинная, узкая, изрядно вытравленная полоса лесов и сельхозугодий, где широкая река Чоптанк впадает в ещё более широкий Чесапикский залив – был назван так Эндрю Куком, который в 1660-х обустроил здесь тысечеакровые заливные поля и особняк. Место находится примерно в десятке миль вниз по реке от Кембриджа, на восточном побережье Мэриленда, где я родился и вырос; я знал это название (за исключением концевого «е», опущенного позднейшими картографами) и местную географию задолго до того, как сколько-то ознакомился с его историей. К концу моего литературного ученичества сложился амбициозный, как у Боккаччо, замысел: написать сто очерков о моей заболоченной родине, охватив все периоды её известной истории; в ходе же изысканий я наткнулся на «Торговца дурманом» Эбенезера Кука и набросал несколько рассказов, исходя из предположения, что незадачливым повествователем был сам поэт, которого я представлял прибывающим в колонию с невинностью вольтерова Кандида – хотя, возможно, и не с его программным оптимизмом.