Волны и джунгли - Вулф Джин Родман - Страница 17

Мозг отрицательно покачал головой.

– Подарок тебе, – объяснил он. – И ружье, и все остальное – заряды, гарпун, яблоки с вином и так далее. Ради большого дела жертва невелика. Бумагу, если хочешь, оставь, а я все, что за нее выручу, жене твоей передам, пойдет? Или могу придержать деньги у себя до твоего возвращения.

– Будь добр, отдай их Крапиве. Я ей оставил не так уж много, а им с Жилой вскоре лес с ветошью потребуется закупать.

Мозг смерил меня взглядом из-под насупленных бровей.

– И лодку у них забрал тоже, хотя я свою тебе отдать предлагал.

– Уверен, лодку Жила построит новую. Хочешь не хочешь, построит, и, по-моему, еще одно дело, кроме как управляться с мельницей, пойдет ему только на пользу. Видеть, как твой труд мало-помалу превращается во что-то осязаемое… для человека это важно. Особенно поначалу.

– Глубоко мыслишь. Да, знаю, ты куда хитроумней, чем кажешься. По твоей книге видно.

Я ответил: надеюсь-де, что ума мне хватает, и спросил, отыскал ли он кого-нибудь, действительно бывавшего в Пахароку.

– Нет пока, однако новые купцы приходят в гавань каждые два-три дня. Подождать согласишься?

– Пару дней подожду уж точно. Думаю, сведения из первых рук того стоят.

– На письмо их не хочешь еще раз взглянуть? Где их искать, там, конечно, не говорится – по крайней мере, я не нашел ни словца, но вдруг я что упустил, а ты разглядишь? Ты ж там, на своем острове, в него едва заглянул, а?

– Моя там только южная часть… южная треть или около. Нет, перечитывать его заново я не хочу. Не сейчас. Лучше поручи кому-нибудь переписать его для меня целиком, да поразборчивее. Сможешь? Копию я бы с собой взял охотно.

– Запросто. Мой писарь и сделает… – Сощурившись, Мозг снова смерил меня пристальным взглядом. – С чего тебя писарь мой вдруг взволновал?

– Вообще-то не с чего бы.

– Сам знаю. Вот мне и любопытно с чего.

– Понимаешь, в подземельях, и на шлюпке, и первые годы после высадки мне думалось, что…

Не сумев подыскать подходящих слов, я в растерянности замолчал.

– Что все мы здесь станем свободны да независимы, вроде тебя?

Я неохотно кивнул.

– Вот ты со своей девчонкой, с супружницей, ферму завел. И вы с ней не справились, так? Даже самим себе на прокорм вырастить не смогли.

Нет, это слишком, слишком болезненно… а боли в круговороте хватает и без того. Стоит ли лишний раз себя мучить?

На Зеленом мне довелось познакомиться с человеком, неспособным видеть ингуми. Казалось бы, вот они, рядом, однако его разум отказывался, не желал их воспринимать. Можно сказать, страх перед ними затмевал взгляд. Точно таким же образом мой внутренний взор отказывается сосредоточиваться на материях, причиняющих мне боль. В гостинице Горностая мне снилось, будто я убил Шелка. Возможно ли, что я действительно однажды покусился на его жизнь, выпустив в него заряд из иглострела Крапивы, когда он исчез в тумане? Или что в действительности не отдал ему своего?

(Пожалуй, следовало бы объяснить Жиле, что оставленный ему иглострел когда-то принадлежал его матери. В свое время Крапива забрала его у генерала Сабы, а после, у входа в подземелья, отдала мне, и лучшего иглострела я до тех пор не видал – разве что после.)

Новая мука… но написать об этом нужно. Дабы избавить себя от лишних мучений, дальнейшее опишу как можно короче, постаравшись уложиться в абзац-другой.

Вернувшись к шлюпу, я обнаружил, что меня обокрали – что грузовые рундуки взломаны и бумага исчезла наряду с большей частью снастей и еще кое-какими пожитками, прихваченными с острова Ящерицы.

Перед тем как уйти, отправившись к Мозгу, я попросил хозяина лодки, пришвартованной о бок с моей – как-никак, вместе когда-то ходили в палестру – приглядеть, за шлюпом, пока меня нет. Он обещал, что за лодкой присмотрит, и я, обнаружив покражу, отправился поговорить с ним. Бывший однокашник не смог взглянуть мне в глаза, и я тут же понял: обокрал меня не кто иной, как он сам. Понял, полез в драку… и трепку ему, конечно, задал изрядную, но бумаги обратно так и не получил.

Тогда я, весь в синяках да ссадинах, обратился за помощью к Кречету, Лиатрис и Струпу, но никакой помощи не дождался: Струп ушел в море на одной из собственных лодок, а Кречет с Лиатрис не смогли принять меня ввиду множества неотложных дел.

По крайней мере, по словам их приказчиков.

Кое-какой малостью помог мне Лытка, поклявшийся, что больше ничем поделиться не может, а от прочих братьев я не получил ничего. В итоге пришлось воротиться к Мозгу, объяснить ему, что со мною стряслось, и попросить у него взаймы три карточки. Мозг, согласившись, принял от меня долговую расписку на эту сумму плюс восемь процентов сверху и тут же, при мне, порвал ее в мелкие клочья. Впрочем, я должен ему намного больше трех карточек и сего слишком, слишком немногословного выражения признательности…

Поправив оснастку, я отчалил от пристани и повернул к югу, вдоль берега, на поиски так называемой скалы со стогом сена наверху.

Беседуя с Мозгом перед тем, как меня обокрали, я размышлял, как бы разузнать, о чем Его Высокомудрие не пожелал распространяться при встрече в тот день, в день моего прибытия. Мало-помалу мне сделалось ясно, что все мои хитрости прозорливый, хваткий Мозг видит насквозь. Оставалось одно – спросить напрямик, что я в итоге и сделал.

– Девчонка до сих пор жива, – ответил он, почесав подбородок, – но я уж давненько ее не видал и ничего не слыхал ни о ней, ни о старухе-сибилле.

– Вот и я ее тоже давненько не видел, а зря. Жила она здесь, в поселении, а я большей частью на Ящерице и все думал, что непременно как-нибудь встречу ее, привозя бумагу на рынок. Наверное, – терзаемый угрызениями совести, добавил я, – воображал, будто смерть – это не про нее… будто, если потребуется, всегда в поселении ее разыщу…

– Мальчишки все поголовно так думают, – кивнув, подтвердил Мозг.

– Твоя правда. Мои – уж точно. Когда ты молод, за время твоей жизни вокруг почти ничего не меняется, и к этому поневоле привыкаешь, начинаешь считать, будто все это навсегда. Мысль совершенно естественная, но крайне неверная… чаще всего неверная, хотя бы в нравственном смысле.

На этом я умолк, ожидая ответа, но Мозг не ответил ни слова.

– И вот теперь… Понимаешь, я отправляюсь искать Шелка, а он далеко, если вообще еще жив… и, по-моему, уезжать, не повидавшись с Магги, – дело совсем уж скверное. Кстати, она больше не сибилла.

– Ошибаешься, – едва ли не виновато возразил Мозг. – Наш Пролокутор снова возвел ее в сан.

– А мне об этом ничего не сказал… – (Говоря откровенно, Пролокутор наотрез отказался рассказать о ней вообще хоть что-нибудь.) – Ты ведь знаешь, что я говорил с ним?

Мозг кивнул.

– О ней-то я, главным образом, разузнать и хотел. Хотел выяснить, что стряслось с ней и с Мукор, но он не ответил и даже не соизволил объяснить почему. Только признался, что обе до сих пор живы, а ты наверняка должен знать, где они.

– Я всего-навсего слыхал кое-что от тех, с кем торговлю веду. Следить за всеми и каждым, что бы там люди ни воображали, мне, знаешь ли, недосуг.

Сложив ладони на набалдашнике трости, Мозг смерил меня долгим, задумчивым взглядом и лишь после этого продолжил:

– Вряд ли я знаю столько же, сколько он, но ей, понимаешь, хотелось помогать людям, ребятишек учить, как привыкла. Потому он снова сделал ее сибиллой, а еще она у него и уборкой заведовала, и стряпней, только девчонку свихнувшуюся он в доме держать запретил.

Я улыбнулся собственным мыслям: удержать Мукор за дверьми – задача нелегкая.

– С ней там что-то неладно вышло. Ну, с этой свихнувшейся внучкой.

Умолкнув, Мозг выжидающе взглянул на меня, и я согласно кивнул в ответ. Когда мы с Крапивой присматривали за Мукор, она нередко швырялась в нас едой и тарелками.

– А еще начали поговаривать, будто она других людей с ума сводит. Я в это не верю и ни секунды не верил, однако всем-то ртов не заткнешь. Вот обе как-то, в один прекрасный день, и ушли. По-моему разумению, старик Пролокутор их выставил. Нет, чтоб он в этом сам признавался, я не слыхал, но, думаю, с него сталось бы. Может, он и с переездом им немножко помог, а было это… – задумавшись, Мозг поднял взгляд к потолку, – лет пять тому назад или около. Может, даже все шесть.