Рассвет русского царства. Книга 8 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 7

Но был ещё и второй путь… тот, о котором местные и слыхом не слыхивали.

Свечи из сала.

Сейчас-то как делают? Макают фитиль в растопленный жир, и готово. Только вот горят такие светильники смрадно, коптят немилосердно, а воняют так, что хоть святых выноси. В приличном доме такую гадость не зажгут, только в людской или в хлеву.

Но я-то помнил другое. Своё детство в будущем. Мы с отцом на рыбалке, в старой избушке лесника. Света нет, батарейки в фонаре сели. Отец тогда достал банку тушёнки, жирную такую, настоящую.

— Смотри, Димка, — говорил он, выковыривая белые куски жира ножом. — Сейчас мы с тобой светильник делать будем.

Свинина… Кто бы мог подумать, что она станет моим стратегическим ресурсом?

Но сало требовалось везде. Мои водяные колёса, жрали смазку с аппетитом. Оси телег, лафеты пушек, даже кожаная сбруя, всё требовало жира. А тут ещё и идея со свечами… В общем, сало утекало сквозь пальцы быстрее, чем вода через прохудившуюся плотину.

Почесав затылок и прикинув дебет с кредитом, я понял, что моих хрюкающих запасов катастрофически не хватает. Вернее, они так скоро закончатся.

Я вызвал Ратмира и Воислава.

— В общем так, — начал я, добавив немного пафоса в голос, — у нас новая задача. Поедете в Нижний и во Владимир. Задача простая, скупить всё, что хрюкает и имеет пятачок. Мясо, конечно, хорошо, но мне нужно сало. Много сала. Живых поросят берите, свиноматок.

Воислав озадаченно почесал бороду.

— Дмитрий Григорьевич, так это ж… свиньи. Визгу будет на всю округу.

— А ты как хотел? Война требует жертв, а производство — смазки. Берите телеги, десяток воинов для охраны, деньги всё-таки везёте, да и товар живой нынче в цене.

Отправив «свиной спецназ» в путь, я переключился на дела более… ароматные, в хорошем смысле слова.

Просто, раскинув мозгами, я подумал, что воск — это конечно хорошо, но и мёд тоже деньги мог приносить, и не малые.

Когда я возвращался из Москвы, то перевёз Митрия вместе с семьёй под Курмыш. Сам Митрий обучался воинскому делу, тогда как его отец, работал у меня плотником. Звали его Степан, и именно с ним я провёл следующие два дня.

— Степан, не дави ты так на пилу, — наставлял я мужика. — Она сама идти должна, ты только направляй.

Степан, высунув от усердия кончик языка, старательно пилил доску. У нас был неплохой инструмент, пилы с нормальной разводкой зубьев, молотки с удобными рукоятями. Для местного люда это было в диковинку, а работа спорилась.

Мы собирали рамочные ульи. Не борти в лесу долбить, а нормальные, съёмные домики для пчёл. Степан поначалу скептически хмыкал, глядя на мои чертежи, но когда мы собрали первый короб всего за два дня, проникся.

— Гладко выходит, — одобрил он, проводя ладонью по свежеотесанной доске. — И тепло им там будет.

Я оставил Степана на зиму главным по «пчелиным квартирам». Задача была настрогать их как можно больше к весне.

Как раз под это дело я выловил нашего бортника из прошлогодних переселенцев. Мужик он был лесной, нелюдимый, но я знал, что мёд он уже добывает.

И на мой вопрос честно ответил.

— Семь роев нашёл, господин, — поклонился он, сняв шапку.

— Добро, — кивнул я. — Слушай меня внимательно. По весне будем их переселять в новые дома.

Я начал объяснять ему технологию, от которой у мужика глаза на лоб полезли.

— Лучшее время — начало лета или самый конец весны. Тепло должно быть, но не жарко, чтоб пчела не одурела. День выбирай тихий, безветренный, ближе к полудню, когда рабочая пчела в поле.

Бортник кивал, запоминая.

— Дымарём их успокоишь, — продолжал я. — Потом, самое главное, режь соты аккуратно. Не повреди расплод. И смотри в оба, матку не придави! Без царицы семья погибнет. Переносишь всё в новый улей, летки оставляешь открытыми. И наблюдай. Если гудят тревожно, значит голодно им… мёда дай. Понял?

— Вроде, понял, — ответил он, почесав затылок. — А где дома эти посмотреть можно?

Объяснив ему, где искать Степана, я понадеялся, что мне не придётся самому лезть в лес и все показывать и контролировать. Поэтому, чтобы не задушить инициативу у этих двоих, я направился заниматься идеей с салом.

Сальные свечи — это, конечно, выход, но мне хотелось качества. Чтобы не коптило, не воняло палёной шкурой и горело ровно.

Я решил начать с малого. Взял полпуда свиного нутряного жира, самое чистое, что было. Нува и несколько дворовых девок помогли мне с самой грязной работой.

— Тщательнее выбирайте, — говорил я, перебирая склизкие куски, наравне с ними. — Никаких плёнок, никакого мяса, ни капли крови остаться не должно. Иначе вонять будет.

Мы резали сало мелкими кубиками и топили. Медленно, на крошечном огне, чтобы не пригорело. Это была мука: часами стоять над чаном, снимая пену, процеживать через тряпицу, снова топить…

— Дмитрий Григорьевич, зачем нам эта мука? — вздыхала Нува, утирая пот со лба. — Лучина же есть.

— Лучина для избы, Нува. А я хочу свет, как во дворце.

Когда жир стал прозрачным, как слеза, я добавил в него «секретные ингредиенты». Сушёная полынь и можжевельник. Они должны были убить животный дух. А для твёрдости я выпросил у Варлаама, скрепя сердце посулив ему долю, немного настоящего пчелиного воска.

Залил в формы ждал, как ребенок подарка.

И что?

И ничего хорошего.

Свечи получились… ну, свечами это назвать было сложно. Они были мягкие, как масло на солнцепеке. Стоило зажечь — фитиль тонул в луже жира, пламя металось, коптило, а запах… Пахло не можжевельником, а жареной свининой с привкусом старой тряпки.

Первый блин комом. Второй… тоже. Третий, четвертый… Я менял пропорции. Больше воска? Дорого. Меньше жира? Хрупкие. Больше трав? Фитиль забивается.

На шестой раз я сидел в мастерской, глядя на очередную оплывшую, чадящую пародию на свечу, и чувствовал себя полным идиотом. Столько знаний, столько планов и всё разбивается о свиной жир.

В мастерскую заглянул Фёдор, мой ученик-лекарь. Парень толковый, наблюдательный. Он потянул носом воздух и поморщился.

— Опять жареным тянет, Дмитрий Григорьевич? — спросил он.

— Не тянет, а смердит, Федя. Смердит моим поражением.

Фёдор подошел ближе, взял в руки погасший огарок. Покрутил, понюхал. Потом сковырнул ногтем нагар с фитиля.

— А воск-то хороший вышел, — задумчиво сказал он. — Не пахнет почти. Травы перебили дух.

— Да какой там хороший! — махнул я рукой. — Чадит же, как паровоз… тьфу, как печь сырая.

— Так это не сало чадит, — вдруг выдал Фёдор. — Это фитиль.

Я поднял на него глаза.

— Поясни.

— Ну, смотри, — он разлохматил кончик льняной веревки, служившей фитилем. — Лён сырой, тлеет он, а не горит. Сало плавится быстрее, чем он сгорает. Вот и копоть.

Меня словно молнией ударило. Господи, какой же я олух! Химия! Простейшая химия, которую я забыл за всеми этими глобальными планами.

Соль!

— Федя, ты гений! — я вскочил так резко, что табурет отлетел в угол. — Соль! Им нужна соль!

Фёдор отшатнулся, не понимая моей бурной радости.

— Какая соль, Дмитрий Григорьевич? В суп?

— В фитиль! Лён надо вымочить в соли!

Мы тут же затеяли новый эксперимент. Навели крепкий, до горечи, солевой раствор. Замочили в нём мотки льняного шнура. Оставили на несколько часов, потом сушили у печи, пока нить не стала жесткой, хрусткой от въевшейся в волокна соли.

Залили новую партию.

Когда свечи застыли, я с трепетом поднес лучину к фитилю.

Огонек занялся не сразу, неохотно, но потом… Потом он выпрямился, налился ровным, желтым, теплым светом. Не было черных клубов дыма. Не было потрескивания. Соль заставляла фитиль сгорать равномерно, без остатка, не давая ему тлеть и коптить.

Мастерскую наполнил мягкий свет, а в воздухе витал едва уловимый аромат степной полыни и хвои, без малейшего намека на свинарник.

— Горит… — прошептал Фёдор, глядя на огонек завороженно. — Чисто горит!