Рассвет русского царства. Книга 8 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 5

Поляна взорвалась криками. Разбойники вскакивали, хватались за оружие, но многие были слишком пьяны или просто не успели понять, что происходит. Кто-то падал сразу, кто-то пытался бежать.

— Нападение! Бежим! — заорал кто-то истошным голосом.

В суматохе они метались, как крысы в бочке. Несколько человек попытались вскочить на коней, но в них тут же полетели болты. Одного сняли прямо в седле, другой повис на стремени, и перепуганная лошадь потащила его через кусты.

Семён работал из лука.

— Вжих — вжих, — пели стрелы, и каждый раз находили цель. Двое всадников рухнули в снег, но пятерым всё же удалось прорваться. Пригнувшись к лошадиным шеям, они рванули прочь, ломая кусты.

Как Семён и предсказывал, они выскочили на натоптанную тропу — их единственный путь к отступлению. Я проводил их взглядом и хищно улыбнулся.

— Ну, значит, и Леве достанется враг окропить кровью оружие, — сказал я, перезаряжая арбалет.

Мы вышли на поляну. Сопротивление было сломлено в считанные минуты. Тех, кто пытался огрызаться, утыкали стрелами, остальных повязали.

В центре лагеря мы нашли пленников. Взрослый бородатый мужчина, явно купец, сидел, привязанный к дереву. Рядом с ним жалась девчонка лет пятнадцати… перепуганная насмерть, но одетая, слава Богу, видимо, не успели добраться. И двое парней, избитые так, что лиц не разобрать, сплошное сине-кровавое месиво.

Бородатый, увидев меня, дернулся, пытаясь что-то сказать. Я уловил характерный акцент.

— «Ещё один литвин?» — подумал я. Видимо из каравана Куперса.

— Отец, — бросил я Григорию, кивнув на спасенных. — Проследи, чтобы о них позаботились. Накормить, обогреть, в общем, ты сам знаешь.

Григорий кивнул. Тогда как я направился к группе пленных разбойников, которых согнали в кучу и поставили на колени в снег. Вид у них был жалкий: кто в одной рубахе, кто босой. Хмель из них вылетел мгновенно.

Я прошелся перед строем, вглядываясь в лица. Отребье. Беглые холопы, тати, душегубы.

— Кто вожак? — спросил я негромко, но так, чтобы слышал каждый.

Молчание. Они жались друг к другу, отводили глаза.

Я вздохнул. Не люблю я этого, но иначе нельзя. Сделав едва заметный кивок Семёну, я отвернулся.

Семён подошел к крайнему, вихрастому парню с бегающими глазками и без замаха вогнал нож ему в бедро.

Крик разорвал лесную тишину, распугивая ворон с верхушек елей.

— Я повторяю вопрос, — так же спокойно произнёс я, глядя поверх голов пленных. — Кто вожак?

— Умер он! — выкрикнул кто-то из середины кучи. — Стрелой его… сразу!

Я медленно повернулся на голос. Говорил коренастый мужик с перебитым носом и цепким, волчьим взглядом. В его глазах не было страха, только злоба.

— Врёшь, — сказал я, подходя к нему вплотную.

Я чувствовал ложь кожей. Не бывает так, чтобы вожак сдох первым, а шавка за него отвечала. Этот мужик был не прост.

— Это ты, — утвердительно кивнул я.

Он сплюнул мне под ноги кровавую слюну.

— Ну я. И что?

— Тебя ждёт страшная смерть, — без эмоций пообещал я и выпрямился. — Всех везём в Курмыш.

Отвернувшись, я начал раздавать приказы.

— Раненых, кто не жилец, добить. Всё ценное собрать. Оружие, одежду, сапоги, всё снять. Трупы оставить здесь. Пусть зверье пирует, им тоже кушать надо.

Минут через сорок мы покинули разоренный лагерь. Обратный путь показался короче.

У дороги мы встретились с отрядом Левы и Богдана. Вид у них был довольный. За лошадьми на веревках волочились трое пленников. Руки связаны за спиной, привязаны к седлам, бегут, спотыкаются, падают в снег, их волоком тащат, пока не встанут.

К слову, мы то своих пленных на телегу погрузили…

— Как всё прошло? — спросил я, подъезжая к Леве.

— Спокойно, — усмехнулся он. — Пятеро выскочили прямо на нас. Одного я снял, второго десятник из сотни Богдана из арбалета успокоил. А эти трое… кони у них с перепугу на дыбы встали, в сугроб влетели. Мы их тёпленькими и взяли.

Лева помрачнел.

— Жалко коней только… Двоих пришлось прирезать, болтами посекли.

— Что с тушами? — тут же спросил я.

— Уже послал парней в Курмыш за санями, — отмахнулся Лева. — Не пропадать же мясу.

Я одобрительно кивнул.

— Добро. Выдвигаемся домой, — сказал я, и колонна тронулась.

Глава 3

Я ехал стремя в стремя с Григорием, мерно покачиваясь в седле. За нашими спинами змеилась длинная вереница дружинников.

Поход прошел не сказать, чтобы гладко, но результат был. Ни одного моего парня не зацепило всерьез, так, пара царапин. Тринадцать человек мы взяли теплыми, еще двадцать семь остались лежать там, в лесу, на кормежку волкам.

Григорий, до этого молчавший уже версту, вдруг повернул ко мне голову.

— И что ты намерен делать с пленными?

Я посмотрел на него, потом перевел взгляд на унылую кучку связанных людей, бредущих за санями.

— Не знаю, отец, тут всё сложно, — честно признался я.

Мыслей в голове крутилось много, но ни одна не казалась идеальной. В моем времени все было просто: суд, срок, тюрьма. Здесь же… Никакого тебе Уголовного кодекса с четкими статьями. Был, конечно, обычай, были княжеские уставные грамоты, была «Русская Правда», но трактовать их можно было так широко, что хоть тройку коней прогоняй.

Слышал я краем уха, что в том же Пскове за такое полагалась вира, денежный штраф. Но тут случай особый. Речь шла не о пьяной драке в корчме, а о разбое на большой дороге. По той же «Правде», если убийство совершено без повода, в разбое, то это «поток и разграбление». Читай… конфискация всего имущества, а самого преступника вместе с семьей — в холопы. Рабочая сила, конечно, мне нужна, но…

Холопить людей, вышедших с кистенем на дорогу, у меня не было никакого желания. По крайней мере, не всех подряд. Главарь заслуживал пеньковой веревки, тут без вариантов. С остальными сложнее. А самый главный вопрос — их семьи.

Откуда они? Из Владимира? Быть может, из приграничных сел? Или из-под самого Нижнего Новгорода?

По местным законам родственники разбойников невиновнымине считались. Более того, если я сейчас проявлю мягкотелость и наказывать родичей разбойников не стану, то здесь это сочтут за слабость. Чего больше всего боится мужик, который вышел на «большую дорогу»? Смерти? Нет. Он боится, что из-за него пострадают его родители, жена, дети…

Закон на Руси был, как бы правильно сказать, показательным, что ли. Поэтому большинство казней происходило при скоплении народа, где рассказывалось за что человек будет предан смерти.

И если этого не сделать, то скажут, что у Строганова можно грабить, а если поймают, родне ничего не будет. И что-то мне подсказывает, что тогда в мои леса потянется всякий сброд со всей округи.

Я потер переносицу, чувствуя, как мороз щиплет кожу.

— Договоримся так, — сказал я Григорию. — Разговор этот до вечера отложим. Сейчас надо добраться, разместиться, а там, на свежую голову, решим.

Григорий кивнул, соглашаясь.

Когда мы вкатились в ворота Курмыша, увидел, что на крыльце терема, кутаясь в теплую шаль, стояла Алёна и на руках она держала Анфису. Заметив меня, она расплылась в теплой улыбке.

Я спрыгнул с коня, бросив поводья подбежавшему конюху. Алёна передала девочку Нуве, которая тут же унесла малышку в дом, а сама спустилась по ступеням.

— С возвращением, муж любимый! — произнесла она, обнимая меня.

Прозвучало это так буднично, словно я вернулся с ярмарки, а не из лесу, где только что лилась кровь.

— Пойдём, я уже кушать приготовила, — прошептала она мне на ухо.

Но стоило мне переступить порог, как стало ясно, еда подождет. Алёна решительно потянула меня в спальню.

В комнате было жарко натоплено. Она толкнула меня на кровать, и я, не сопротивляясь, рухнул на мягкие перины, чувствуя, как расслабляются мышцы.