Рассвет русского царства. Книга 8 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 38

— Строганов? — произнес он, заметно коверкая гласные.

— Да, — ответил я. — Днем мы не познакомились как следует. А это совершенно не по-русски, встречать гостей сухими речами в пустых стенах.

Татарин еще раз мазнул взглядом по бочонкам с медом и коротко дернул подбородком, приглашая внутрь.

— Заходи.

Переступив порог, я обернулся и указал на своего спутника.

— Это мой друг и сотник моей дружины. Зовут Семёном.

— Очень приятно, — поздоровался он. — Меня зовут Тохтамур.

Он радушным жестом пригласил нас к длинному столу, куда слуги уже начали сгружать принесенные яства. Из боковых светлиц на запах еды потянулись остальные члены посольства.

Когда все расселись, я уловил мимолетный обмен взглядами между Тохтамуром и тем самым молодым воином, чью принадлежность к ханской крови я заподозрил еще днем. Они перекинулись парой рубленых фраз на своем языке. Я не понимал ни звука, пока мой слух не выхватил одно знакомое слово: «Барай».

Молодой ордынец повернулся ко мне. В его раскосых черных глазах не было ни капли враждебности, скорее оценивающий интерес.

— Так это ты убил мурзу Барая? — спросил он на чистом русском.

Я не отвел взгляда.

— Я казнил разбойника, — произнес я. — Казнил шакала, который грабил и убивал мирных жителей на моей земле. Если среди вас здесь есть друзья Барая… мне жаль. Но случись подобное завтра, я поступил бы точно так же.

На мгновение все в помещении смолкли. А затем одноглазый Тохтамур с размаху ударил широкой ладонью по столешнице и искренне расхохотался.

— Барай был жирным псом! — отсмеявшись, прогромыхал он. — Его даже свои на дух не переносили. Этот глупец при жизни успел ограбить собственных товарищей!

Ордынец лукаво прищурил свой единственный здоровый глаз и подался вперед.

— Однако, ты мог бы восстановить справедливость, русский. Вернул бы людям их законное имущество, которое этот пес утащил в свою нору.

Я усмехнулся, отправляя в рот кусок теплого хлеба.

— Их вещей уже и в помине нет. Всё давно распродано на торгах.

— Жаль, — Тохтамур картинно вздохнул. — А ведь ты бы оказал нам изрядную услугу.

Молодой воин снова переглянулся со своим старшим товарищем, но промолчал. Тем временем мои слуги закончили разливать хмельной мед и растворились в дверном проеме.

Мы подняли кубки, и алкоголь теплом разошёлся по телу.

Застолье набрало обороты. Я с легким недоумением наблюдал, как послы без лишних затей рвут сочное заячье мясо и куски барана голыми руками, смакуя жир, стекающий по подбородкам. Лезть со своим уставом в чужой монастырь было глупо. Я тщательно ополоснул пальцы в подготовленной плошке с водой и последовал их примеру, вгрызаясь в мясо наравне со степняками. Это был самый верный способ показать, что я пришел договариваться, а не брезгливо морщить нос.

Семён сидел по правую руку от меня. Сотник исправно прикладывался к кубку, но после каждого глотка он утыкался носом в рукав своего кафтана, делал глубокий вдох и закидывал в рот крошечный кусок ржаного хлеба. Эту хитрость я уже видел у своего отца, Григория, метод позволял глушить хмельное литрами и сохранять более-менее трезвость ума.

Разговор петлял, перескакивая с темы на тему. Тохтамур с упоением расписывал детали степной охоты на сайгаков, размахивая жирной костью. Затем молодой посол, так и не соизволивший назвать своего имени, вдруг поинтересовался осадой крепости Барая. Оказалось, он однажды проезжал мимо тех укреплений и прекрасно понимал, насколько неприступными казались те бревенчатые стены. Когда я в общих чертах обрисовал нашу хитрость с пленниками, его глаза одобрительно блеснули.

Тохтамур вытер рот тыльной стороной ладони.

— Вот видишь, ты применил военную хитрость, — назидательно произнес он. — Мои предки в свое время тоже пустили в ход хитрость, когда вошли в Москву.

Намек на сожжение города Тохтамышем был предельно прозрачен. Я кивнул, не поддаваясь на провокацию.

— Да, так и есть.

— Но ты ведь не убивал мирных людей, когда ворвался к Бараю? — прищурился одноглазый посол.

— Нет, не убивал.

— Но, если слухи правдивы, ты увел в полон половину казанских татар, что там обретались. И сейчас, насколько мне известно, они трудятся в твоих землях, в Курмыше?

Я замер с куском мяса в руке и криво усмехнулся.

— Быстро же ты всё про меня узнал. Интересно, как?

Посол откинулся на спинку лавки, наслаждаясь произведенным эффектом.

— А я сразу о тебе узнал. Степь длинная, но слухи летят по ней быстрее стрелы. Степь помнит тебя, Строганов.

— Надеюсь, добрым словом? — спросил я.

— Время покажет, — философски отозвался Тохтамур. — Степь… она проще. У нас доброе слово добывается в бою… в сражении, когда в землю льется кровь врага…

Я кивнул, и мне показалось, что Тохтамур чего-то от меня ждёт. В моей прошлой жизни существовало старое, проверенное веками правило. Иногда, чтобы мужчины начали доверять друг другу, им нужно сначала выпить, затем хорошенько набить друг другу морды, а уж опосля стать лучшими друзьями.

— Знаете, господа послы, — я чуть повысил голос и криво усмехнулся. — У нас на Руси есть одна старая и весьма недурная традиция. После доброго хмеля принято разминать кости, чтобы кровь не застаивалась. Кто хочет помахать саблями?

За столом мгновенно повисла тишина. Тохтамур замер с обглоданной костью у самого рта, вопросительно уставившись на меня своим единственным глазом. А вот молодой посол отреагировал иначе. Он плавно поднял голову, и в его раскосых зрачках полыхнул огонь. Мне даже не потребовалось слов, чтобы всё понять. Именно он готов был скрестить со мной клинки прямо сейчас.

Парень молча утер губы тыльной стороной ладони, кивнул и легко, без малейшего усилия поднялся со скамьи.

Мы вывалились гурьбой на крыльцо гостевого дома. Во дворе было слишком темно и с этим надо было что-то делать.

— Эй, кто там живой! — крикнул я в темноту. — Живо тащите факелы и смолу! Зажигайте всё, что горит, мне свет нужен!

Дворовые холопы, дремавшие в караулке, подорвались моментально. Спустя пару минут двор озарился неровным, пляшущим светом осмоленных факелов, воткнутых в железные кольца на столбах.

Драться боевой сталью по пьяной лавочке было верхом кретинизма. Тренировочных деревянных сабель под рукой не оказалось, поэтому я велел принести ворох старой ветоши. Мы с молодым послом принялись туго обматывать лезвия своих клинков грязными льняными полосами.

Я скосил глаза на противника. Степняк действовал быстро. Он накидывал петлю за петлей, фиксируя ткань сыромятным ремешком так, чтобы она не слетела с гладкого металла.

Закончив с обмоткой, я крутанул саблю в кисти, проверяя баланс. Потяжелело изрядно. Шагнув на середину освещенной площадки, я встал напротив молодого ордынца. Мы синхронно качнулись. Разные школы, совершенно разные хваты, но одинаково опасная хищная пластика.

Я сделал короткий выпад проверяя его реакцию. Ткань глухо лязгнула о ткань. Звук удара получился ватным, лишенным привычного металлического звона. Степняк с места не сдвинулся, лишь лениво отбил мой клинок, мгновенно возвращая оружие в защитную стойку. Он изучал меня, а я его. Быстрый. И манера рубки у него явно кистевая, рассчитанная на мгновенные, секущие удары стяжка, а не на силовой пролом защиты.

Я резко сократил дистанцию, уходя влево, и нанес плотный рубящий удар на уровне его бедра. Парень играючи отскочил назад, пропуская саблю мимо. В то же мгновение он контратаковал, метя мне в плечо. Я поднял жесткий блок.

И вдруг, вопреки всему, что мне доводилось видеть, степняк, используя инерцию моего блока, как точку опоры, выкинул вперед ногу. Ботинок из мягкой кожи врезался мне прямо в живот.

В дыхалке неприятно ухнуло. Я отшатнулся назад, восстанавливая равновесие и жадно хватая ртом воздух. Ощущение было таким, словно я оказался в дешевом боевике про буддийских монахов. В этом времени и в этих широтах никто не использовал ноги для ударов в вооруженной стычке. Бойцы рубились сталью, толкались щитами, боролись в клинче, в ДОСПЕХАХ… и махать ногами…