Рассвет русского царства. Книга 8 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 20

— Термы! — пробуя на вкус сказала Ольга. — Слово-то какое странное. Пойдём в баню там и расскажешь.

И они пошли.

Алёна потом рассмеялась, увидев глаза Софьи, когда они вошли в парную и Ольга плеснула на камни настой мяты и чабреца. Византийка сначала жалась к двери, прикрываясь шайкой*, как щитом. Но когда её уложили на полок, и Ольга прошлась по ней веничком, сначала легонько, нагоняя жар, а потом уже всерьёз, вбивая дух трав в распаренную кожу… Визг стоял такой, что слуги во дворе крестились.

(*открытая ёмкость круглой формы, традиционно деревянная или жестяная, с двумя ручками по бокам. Используется главным образом для мытья в бане.)

Через некоторое время Софья, красная как рак, сидела в предбаннике, пила ледяной квас и, блаженно щурясь, говорила, что только ради этого стоило ехать через половину света.

* * *

Неделя в Нижнем Новгороде пролетела быстро. Суматоха улеглась, уступив место размеренной жизни богатого боярского дома.

Алёна, кажется, попала в свою стихию. Если я не видел её рядом с собой, значит, она была либо в покоях Великой княгини, либо щебетала с Софьей, обсуждая какие-то женские хитрости. А когда высокие особы были заняты государственными думушками или отдыхом, моя жена неизменно оказывалась в компании Олены и Инес.

Вот тут было интересно.

Вечерами, когда мы оставались наедине в нашей горнице, Алёна, расплетая косу, делилась новостями.

— Ты бы видел, Дима, как местные петухи хвосты распускали, — фыркнула она, проводя гребнем по волосам. — Особенно вокруг Инес. Один боярич, из младших Прозоровских, два дня за ней по пятам ходил, вздыхал так, что занавески колыхались.

— И что? — усмехнулся я. — Дело к сватовству шло?

— Куда там! — Алёна отложила гребень. — Как только узнал, что за душой у неё ни вотчины, ни сундуков с золотом, так сразу и сдулся. Любовь любовью, а кушать хочется всегда. С Оленой та же история. Красивая, говорят, девка, да только роду простого. Кузнецова дочь. Им-то, дурням, всем княжну подавай, да с приданым, чтоб на три поколения хватило.

— Ну, это ожидаемо, — кивнул я.

— Были и другие, — голос жены стал жёстче. — Подкатывали, да. Напрямую намекали, что не прочь бы… развлечься. Мол, раз девки пришлые, без роду-племени, так и честь беречь незачем. Можно и в баньку сходить, и на сеновал.

— И?

— Что «и»? — сверкнув глазами, Алёна обернулась. — Получили от ворот поворот такой, что уши, поди, до сих пор горят. Инес одному нахалу так по-латыни ответила, что он хоть и не понял ни слова, а покраснел и ретировался. А Олена просто пообещала, что тебе пожалуется… и этого тоже хватило.

Как-то раз мы сидели в малой гриднице с Андреем Федоровичем.

Речь зашла о воске, и он сказал.

— Ты, зять, меня, конечно, извини, — князь Бледный покрутил в пальцах одну из наших фигурных свечей, принюхиваясь. — Работа тонкая, спору нет. Но цену ты называешь… смешную.

— Разве? — я сделал невинное лицо.

— Ты торговлю так порушишь! — возмутился он. — Воск денег стоит. Пчела трудится, бортник по лесам лазает, шею ломает. А ты хочешь продавать свой товар чуть ли не по цене сала! Уверен, ты так в трубу вылетишь, Дмитрий. Нельзя быть таким расточительным, даже если хочешь купцов приманить.

Я едва сдержал улыбку. Если бы он знал, насколько близок был к истине, упомянув сало! Но секрет производства стеарина (ну, или его подобия из очищенного животного жира) я собирался сохранить. Для всех вокруг, включая родного тестя, это был чистейший пчелиный воск, добытый каким-то невероятно хитрым способом или же купленный мной по дешёвке у лесных дикарей.

— Не переживай, Андрей Фёдорович, — успокоил я его. — У меня свои расчёты. Хочу, чтобы товар распробовали. Но и ты правильно сказал, хочу, чтобы в Курмыш больше торговых караванов ходило. А там, глядишь, и цену подниму.

Тесть только головой покачал, бормоча что-то про «молодых да ранних», которые не знают цену труду, но спорить перестал. Ему-то что? Моя прибыль, мои убытки.

Вечера я часто коротал с Ярославом. Молодой князь, окрылённый женитьбой и вниманием, всё никак не мог успокоиться насчёт того поединка. То и дело возвращался к теме, как он меня ловко подловил. Хвастался перед дружинниками, перед отцом, да и мне самому при каждом удобном случае напоминал.

В какой-то момент мне это надоело.

— Ярослав, — сказал я как-то после ужина, когда женщины уже разошлись по опочивальням, а мы остались допивать кувшин вина, — а не хочешь повторить?

— Что повторить? — не понял он.

— Урок фехтования. Прямо сейчас. На заднем дворе. Только без зрителей, по-мужски.

Он загорелся мгновенно.

— А давай! Только чур, потом не жаловаться, что бока намял!

Мы вышли на утоптанный снег. Луна светила ярко, заменяя факелы. Взяли тренировочные клинки.

В этот раз я не стал играть в поддавки. Никакой жалости к самолюбию, никакого театра для публики.

Ярослав кинулся в атаку с тем же задором, но я встретил его жёстко. Уход с линии атаки, короткий блок и резкий, хлёсткий удар плашмя по рёбрам. Кольчуги мы в этот раз не надели, и калечить друга я не хотел.

— Хэк! — сгибаясь выдохнул княжич.

Не давая ему опомниться, я провёл подсечку. Ноги Ярослава взлетели вверх, и он мешком рухнул в сугроб. Я тут же обозначил укол в горло, остановив клинок в дюйме от его шеи.

Он лежал, хватая ртом воздух, и смотрел на меня снизу-вверх с немым изумлением.

— Первый урок, брат, — протягивая ему руку сказал я. — Никогда не недооценивай противника, у которого тебе один раз повезло выиграть.

Ярослав ухватился за мою руку, поднялся, отряхиваясь от снега. Поморщился, потирая ушибленный бок.

— Понял, — буркнул он, но уже без обиды. — Крепко ты меня… За дело, — повинился он. Наверняка до него дошло, что я ему поддался в прошлый раз.

— За дело, Ярослав. За дело.

Но всему приходит конец. Настало утро и нашего отъезда.

На крыльцо высыпали все. Рядом с Ярославом, кутаясь в меха, стояла Софья.

Когда сани уже были готовы, Софья вдруг шагнула к Алёне и крепко обняла её.

— Спасибо тебе, сестра, — сказала она. — За тепло, за подарок… И за то, что приняла. Мы обязательно приедем к вам в Курмыш. До распутицы, обещаю! Хочу своими глазами увидеть те чудеса, о которых слышала.

Алёна просияла, отвечая на объятия.

— Ждём, Софья! Всегда ждём! Дом для тебя открыт!

Я стоял рядом, вежливо кивал, однако помнил разговор с Марией Борисовной.

Поход на Новгород… его никто не отменял. А значит ВОЙНА!

Поэтому понимал, что не приедет Софья. Ни до распутицы, ни после. Ярослав поведёт полки на север, а ей придётся ждать. И если приедет она к нам, то без Ярослава. Да и меня там не будет.

Но вслух я не сказал ни слова. Зачем портить момент?

Мы тронулись. Алёна прижалась ко мне, положив голову на плечо.

— Хорошо съездили, — промурлыкала она. — Душевно.

— Не то слово, — согласился я, обнимая её одной рукой.

Она помолчала немного, водя пальцем по узору на моём кафтане, а потом подняла голову и заглянула мне в глаза. Взгляд у неё был хитрый.

— Ты ведь не забыл, Строганов? — спросила она шёпотом.

— О чём? — я прикинулся дурачком, хотя по улыбке уже прекрасно понимал, куда ветер дует.

— О нашем уговоре. Про пополнение. Про «углублённое занятие этим вопросом», как ты выразился.

Я рассмеялся, прижимая её к себе крепче.

— Такое забудешь… Как вернёмся, Алёна, я из спальни выходить не буду. Готовься, пощады не будет.

— Смотри мне, воевода. За язык тебя никто не тянул.

Глава 8

Вернувшись в Курмыш, я быстро взялся за работу. Для начала велел пустить клич по всем окрестным деревням и нашей разросшейся слободе, что начинается набор в пушкари. Требовались мужчины в возрасте от шестнадцати до тридцати лет. Главное условие — исключительно по доброй воле. Из-под палки можно заставить махать мотыгой, но подносить фитиль к пороховому заряду должен человек, который понимает зачем он здесь находится.