Рассвет русского царства. Книга 8 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 17

— Ну как там? — спросил я, подсаживаясь рядом и наливая себе сбитня. — Жива наша византийка?

— Плакала, — тихо ответила Алёна.

Я насторожился.

— Обидели?

— Нет, что ты! — Она повернула ко мне лицо, и я увидел в её глазах отражение какого-то глубокого, женского понимания. — От волнения плакала. Сказала… сказала, что не ожидала такого. Думала, встретят её холодно, как чужачку. А тут… тепло. Говорит, что в Риме она уже и забыла, что такое семья.

— «Умная баба, — подумал я про Палеолог, — умеет очаровать!»

— А теперь наша очередь, — сказал я, заметив, как Андрей Фёдорович подаёт знак.

Мужская часть гостей зашевелилась. По старой традиции готовить брачное ложе должны были не слуги, а близкие люди. Мы с Ярославом, Андреем Фёдоровичем и парой ближних бояр поднялись в покои молодых.

Кровать была огромной, под стать событию. Перины взбиты так, что в них можно было утонуть. Андрей Фёдорович лично принёс сноп пшеницы, перевязанный красной лентой.

— Зачем это? — шепнул мне Ярослав, косясь на солому.

— Символ плодородия, дурень, — наставительно произнёс тесть, укладывая сноп в изголовье. — Чтобы род Бледных множился и креп.

Затем он с заговорщицким видом сунул под подушку серебряную монету и калач.

— Богатство и сытость, — пояснил он, подмигнув сыну.

Я оглядел комнату. Всё было готово, но чего-то не хватало. Слишком уж всё было официально, слишком… ритуально.

— Эй, — окликнул я слугу, застывшего у дверей. — Тащи сюда вино. Лучшее, что есть. И закуски лёгкой, копчёностей, сыра, мёда.

Слуга метнулся выполнять, а Ярослав снова повернулся ко мне с вопросом.

— Зачем это? Мы же за столом сидели…

Я сжал его плечо.

— Послушай меня, брат, — сказал я тихо, чтобы остальные не слышали. — Ты сейчас туда войдёшь, дверь закроют, стражу поставят. И останетесь вы вдвоём. Она боится не меньше твоего, уж поверь. Не набрасывайся на неё, как медведь на лабаз. Сядьте, выпейте вина, поговорите. Покорми её с руки, сделай хоть что-то, чтобы она увидела в тебе человека, а не просто мужа.

Ярослав посмотрел на меня с сомнением, но в глазах мелькнула надежда.

— Думаешь?

— Знаю, — отрезал я. — Сделай, как я говорю, не пожалеешь. Женщины любят внимание к мелочам.

Вскоре принесли поднос. Я лично проверил, чтобы всё стояло удобно, у низкого столика.

А потом началось шествие.

Молодых повели. Впереди вышагивал митрополит Филипп, щедро кропя коридоры святой водой. Ярослав шёл, ведя за руку Софью, которая опустила глаза долу, как и полагалось скромной невесте.

Мы шли следом толпой. Я, честно говоря, уже покачивался. Медовуха в Нижнем была хмельная, да и усталость навалилась каменной плитой. Но держался, стараясь не отставать.

У дверей опочивальни процессия остановилась. Андрей Фёдорович, раскрасневшийся, с кубком в руке, который он, похоже, не выпускал весь вечер, решил толкнуть речь.

Он набрал воздуха в грудь, обвёл всех мутным, но счастливым взглядом и выдал:

— Ну! Давай, сынок! Не подведи отца! Покажи там… нашу русскую удаль!

Повисла неловкая пауза. Кто-то хихикнул в кулак. Ярослав вспыхнул так, что у него даже уши стали пунцовыми. Софья, кажется, тоже всё поняла, хоть и не подала виду, лишь ресницы дрогнули.

Молодой князь поспешно увлёк жену за порог, спасаясь от отцовских напутствий. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Двое дюжих гридней Бледного скрестили бердыши у входа.

Всё. Дело сделано.

Мы с Алёной побрели к себе.

Когда мы наконец добрались до своей горницы, Алёна буквально рухнула на постель, раскинув руки. Платье распласталось вокруг неё голубым озером.

— Блин, как же я устала! — выдохнула она в потолок.

Я усмехнулся. Словечко «блин» она подцепила от меня ещё в первые месяцы нашего знакомства и теперь вставляла его, когда эмоции перехлёстывали.

— Я тоже, — признался я, присаживаясь на край кровати и с наслаждением стягивая сапоги. Ноги гудели так, словно я марш-бросок с полной выкладкой совершил.

Алёна повернула голову ко мне. В полумраке её глаза блестели.

— А ты помнишь нашу свадьбу?

Я перестал воевать со вторым сапогом и посмотрел на неё.

— Помню, конечно. Такое не забывается.

Она улыбнулась, мечтательно и немного грустно.

— У нас она была, мне кажется, даже поскромнее. Зато… душевнее, что ли. Мы-то хотя бы друг друга знали. А здесь… — Она неопределённо махнула рукой в сторону двери. — Ты понимаешь, о чём я?

— Да, понимаю, — кивнул я, наконец избавившись от обуви и ложась рядом, поверх покрывала.

Алкоголь, тепло и присутствие любимой женщины сделали своё дело. Усталость начала отступать, уступая место другому чувству. Я потянулся к ней, положил руку на талию, притягивая к себе.

Алёна, словно очнувшись, упёрлась ладонями мне в грудь.

— Ты что? — прошипела она, озираясь на дверь, словно сквозь дубовые доски нас кто-то мог увидеть. — Дом полон гостей, не сходи с ума! Стены тонкие!

Я не отступил. Наоборот, придвинулся ещё ближе, чувствуя её тепло сквозь ткань платья.

— А мне плевать, — шепнул я ей в самое ухо, слегка прикусив мочку. — Пусть завидуют.

Я чувствовал, что её сопротивление, скорее для вида. Тело её отозвалось, подалось навстречу. Но женская практичность всё ещё боролась с желанием.

Она снова оттолкнула меня, но уже слабее.

— Не надо, глупый, всё платье помнёшь! Это же бархат, жемчуг… Вот потом я его как одевать-то буду? Внизу же ещё пир идёт. Или мы больше не спустимся?

— Спустимся, конечно, — ответил я. — Что же до платья, то зачем его снимать? — с искренним недоумением спросил я.

Алёна замерла, осмысливая мое предложение. Её зрачки расширились. Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором смешались смущение и задор.

— Ну, сам напросился! — выдохнула она.

В следующую секунду её руки уже были на пряжке моего ремня. Металл звякнул, кожа скрипнула. Движения её ни в коем разе нельзя было назвать терпеливыми.

Потом она резко села, одним плавным, кошачьим движением, изогнувшись так, что у меня перехватило дыхание. Руки её скользнули под юбки, я услышал шорох ткани, и через мгновение сакральная часть гардероба полетела на пол.

Она осталась в платье.

Алёна запрыгнула на меня сверху, оседлав бёдра. Тяжёлая ткань платья волнами накрыла нас обоих, скрывая всё, кроме наших лиц и рук.

Она наклонилась, её губы жадно нашли мои. Я ответил с той же страстью, сжимая её ягодицы через ткань.

Но вдруг она отстранилась, разглаживая складки на лифе, словно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость приличия, хотя дыхание её было сбивчивым, а грудь высоко вздымалась.

— Боже, как же мне повезло с тобой, Строганов, — прошептала она, глядя мне в глаза с какой-то отчаянной нежностью. — Я чувствую себя живой! Понимаешь? Живой! И… я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — ответил я, потянув её обратно к себе, уже не давая шанса на разговоры.

В этот вечер мы любили друг друга, стараясь не скрипеть кроватью, сдерживая стоны поцелуями, словно подростки, прячущиеся от родителей. И примерно через час, может, два мы спустились вниз. Однако, долго там не задержались. Гости уже изрядно выпили, и стоял выбор: догоняться до их состояния или вернуться в спальню. Естественно, мы выбрали второе.

И платье мы всё-таки помяли…

Глава 7

Утро второго дня…

Я с трудом разлепил один глаз. Второй отказывался открываться, протестуя против солнечного луча, нагло бившего через оконце, обтянутое бычьим пузырём.

Снизу донёсся громкий возглас Андрея Фёдоровича:

— Куда⁈ Куда ты бочку катишь, ирод⁈ Там же лёд! Сейчас всё пиво по двору разольёшь, чем гостей поить буду? Твоей кровью?

Я усмехнулся в подушку. Князь Бледный был в своей стихии. Похмелье похмельем, а хозяйская жилка у тестя была железная.