Серебряная Элита - Франсис Дани - Страница 7

Он издает циничный смешок:

– Ты на них не «работаешь». Просто выполнила для них пару мелких заданий. Это ничего не значит.

Я открываю рот, чтобы гневно возразить, но он не дает мне вставить ни слова:

– Ты никогда не была в бою. Никогда не пыталась выжить в городе.

– Я выживала в куда худших местах! – парирую я.

– Ошибаешься. Город – настоящее гнездо гадюк. В Пойнте нельзя терять бдительность ни на минуту. Ни на секунду.

– Но у меня есть преимущество, – напоминаю я, показывая ему свои обнаженные руки. В голосе звучит невольная гордость. Чтобы подчеркнуть свою мысль, перехожу на телепатию: – Видишь? С венами все в порядке. Могу действовать в городе, и никто никогда меня не раскусит.

– Разумеется, детка. До тех пор, пока случайно кого-нибудь не «подожжешь». Интересно, как ты будешь из этого выкручиваться?

При этом напоминании невольно опускаю глаза и потираю бедро. Рефлекторная реакция. Невозможно забыть, откуда у меня этот ожог, – от моего опекуна. Человека, который поклялся беречь меня и защищать.

Было больно. Очень. До сих пор чувствую запах ошпаренной плоти. Теперь понимаю: это ради моего блага – но все же чуть-чуть его ненавижу за то, что он со мной сделал.

– Хватит драматизировать. Я никого не «поджигала» уже много лет, – ворчу я.

И все же он прав. Чаще всего это происходит неожиданно. Много лет я тренировалась до изнеможения, стараясь подчинить себе этот дар, но безрезультатно. Не могу даже объяснить, как именно я это делаю. Первый раз «подожгла» Джима, когда мне было семь. К этому времени мы постоянно тренировались: день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Выходили утром на полянку, садились друг напротив друга, Джим клал свой нож рядом на траву – и приказывал мне: «Открой тропу в мое сознание, войди ко мне в голову и прикажи взять нож. Взять и порезать себе ладонь».

– Давай еще раз, Рен, – приказал он в то утро.

Снова и снова я мысленно повторяла: «Возьми нож, возьми нож!» Но Джим не шевелился.

Наконец я захныкала:

– Не хочу больше! Пожалуйста, хватит!

– Так надо, Рен. Ты должна научиться управлять этой силой.

– Но зачем?

– Если кто-то узнает, что ты умеешь «поджигать», тебя убьют, – в выражениях Джим не стеснялся, даже с маленькой девочкой. Всегда говорил как есть. – Попробуй сказать вслух, – посоветовал он. – Я слышал, иногда это помогает.

И я послушно заговорила:

– Возьми нож, возьми нож…

Снова, и снова, и снова. Эта безрезультатная тренировка страшно мне надоела: я все сильнее злилась, и в мозгу словно гудело что-то, громче и громче – а потом через меня хлынул поток энергии, и вдруг…

Вдруг он взял нож и разрезал себе ладонь, по самой середине.

Я так испугалась, что бросилась в хижину и не выходила оттуда несколько часов.

– Все еще думаешь съездить на неделе в Округ Т? – спрашиваю я сейчас, меняя тему.

Не хочу больше слушать воркотню Джима. Он распекает меня каждый божий день, и на сегодня квота уже исчерпана: с утра я выслушала много горьких слов за то, что забыла выгрести навоз из стойла Келли.

– Да, скорее всего, послезавтра. Если тебе что-то нужно в городе, скажи, я привезу.

– Хорошо, спасибо. И не вздумай уезжать, не попрощавшись!

– Ладно, ладно, – ворчливо отвечает он, и я тут же забываю, что на него злилась.

Однажды, когда мне было десять, Джим пропал на целую неделю. Уехал выполнять задание от Сопротивления. Просто исчез, не сказав ни слова. Попросил отца Таны за мной приглядеть. Семь дней спустя вернулся – и, похоже, вправду не мог взять в толк, за что я так на него обижена. Весь день я с ним не разговаривала, а к вечеру он пообещал никогда больше не уходить, не попрощавшись.

Джим – человек жесткий, но я знаю, что меня он любит. Конечно, он себе желал совсем иной жизни. Но пятнадцать лет назад он, тридцатилетний полковник, дезертировал из Структуры и выбрал жизнь вечного беглеца, чтобы позаботиться о пятилетней девочке, которую пообещал беречь и защищать. Бросил все: карьеру, дом, друзей. Ради моих родителей – и ради меня. И свое обещание выполнил.

– Ладно. Пойду спать, – он поднимается с кресла. – Спокойной ночи, пташка.

Я улыбаюсь в ответ на это ласковое прозвище:

– Спокойной ночи.

У себя умываюсь, раздеваюсь, ложусь в постель – и снится мне не славный парень, с которым я провела вечер, а самодовольный и грубый, но такой красивый незнакомец.

С первыми лучами солнца отправляюсь на конюшню, чтобы оседлать свою любимую аппалузскую кобылу. Можно было бы взять внедорожник, он быстрее, но ездить верхом куда приятнее.

– Привет, красавица! – здороваюсь я и глажу ее по спине. У Келли чудесная расцветка, темно-коричневая в белых яблоках, а в больших влажных глазах отражается моя улыбка. – Ну что, едем чинить забор?

Келли фыркает. Приняв это за согласие, я сажусь в седло, берусь за поводья и, не натягивая их, выезжаю из конюшни на тропу.

Самое тоскливое на ранчо – множество скучных дел. Будь моя воля, я бы день-деньской скакала верхом на Келли и плавала в ручье. А вместо этого приходится с утра до ночи задавать корм скотине, чистить стойла, заливать воду в поилки. Впрочем, это еще ничего. Хуже всего чинить заборы. Однако это одна из самых важных задач: без заборов наши коровы разбредутся кто куда или попадут в зубы к хищникам.

Мы с Келли едем на северное пастбище. Здесь я спешиваюсь, отпускаю ее пощипать травку, а сама нахожу сломанную секцию забора, о которой говорил дядя. Быстро выполняю свою задачу: стягиваю и спаиваю вместе разошедшиеся участки колючей проволоки. Остаток утра провожу за тщательной проверкой каждого дюйма нашей ограды – с удовлетворением вижу, что больше проломов нет и белые койоты до нашего скота не доберутся.

Стягивая толстые рабочие перчатки, чувствую: со мной пытается связаться дядя Джим. Секунду спустя голову заполняет его встревоженный голос:

– Не возвращайся домой! Не подходи к дому!

Я резко выпрямляюсь.

– Почему? Что случилось?

– Здесь солдаты, – доносится мрачный ответ.

Сердце убыстряет свой бег. Что делают на нашем ранчо военные из Структуры? О проверках всегда предупреждают заранее.

Я бегу к Келли, на ходу пытаясь связаться с Таной. Но она меня не впускает. Спит, умерла или не хочет со мной разговаривать? Ставлю на то, что спит. Особенно если вспомнить, сколько она вчера выпила.

– Дядя Джим! С тобой все нормально? Я сейчас приеду!

– Ни в коем случае! Оставайся там, где ты есть!

Ага, как же.

Прыгаю в седло и щелкаю языком, командуя Келли: «Вперед!» Она трогается с места шагом, и я сжимаю ногами ее бока, побуждая перейти в галоп.

Обратно на ранчо не стоит ехать той же дорогой – на ней мы будем видны, как на ладони. Подъезжаем со стороны холмов, останавливаемся на каменистой возвышенности над южным пастбищем, где пасется сейчас наше стадо. Отсюда открывается прекрасный вид на дом. Он отсюда в нескольких сотнях ярдов, однако у модов идеальное зрение. Очки и прочая ерунда нам не требуются.

Я спешиваюсь, приседаю на самом краю обрыва и выглядываю из-за камней. Вижу пару грузовиков. Оба оливково-зеленые, с серебристо-черной эмблемой Структуры на дверцах. Когда замечаю дядю Джима, сердце у меня стремительно уходит в пятки.

Он стоит на коленях посреди двора, во фланелевой рубахе с длинными рукавами и обычных своих вытертых джинсах. Ковбойская шляпа валяется в нескольких футах. Человек в форме, с офицерской нашивкой на рукаве, приставил ко лбу дяди револьвер.

– Я тебя вижу! И их тоже. Почему они здесь? – У меня дрожат колени, и дыхание вырывается из груди неровными толчками.

– Приехали посмотреть, как ты стреляешь.

На меня обрушивается ужас. Так это все из-за меня?!

Окидываю взглядом солдат. Еще четверо замерли неподвижно, как статуи. К горлу подступает тошнота, когда в одном из них я узнаю Джордана.