Вакцина любви - Дункан Дейдра - Страница 7

Максвелл качает головой и снова садится, не удостаивая придурка ответом.

Холливелл ухмыляется и жестом подзывает Грейс.

– Пошли, доктор Роуз.

Она послушно следует за ним, но успевает беззвучно прошептать «спасибо» Максвеллу. На меня же она даже не смотрит.

– У него явно комплекс Наполеона, – говорит Максвелл, поворачиваясь на стуле и бросая взгляд на монитор сердцебиения плода. – Но даже если она и не переспала с кем-то, чтобы попасть сюда, с таким характером ей здесь не выжить.

Я пожимаю плечами.

Если так, то сама виновата.

Максвелл резко выпрямляется.

– Черт!

Вздрогнув, я поворачиваюсь к монитору. Сердцебиение плода в одиннадцатой палате упало до шестидесяти ударов в минуту – критически низкий уровень. Адреналин проносится по организму, пока я судорожно перелистываю пустые страницы своей памяти, пытаясь вспомнить, что следует предпринять.

Максвелл встает и хлопает меня по плечу.

– У ребенка дистресс[19]. Что вы собираетесь предпринять, доктор Сантини?

Оценить состояние пациентки.

Я бегу в одиннадцатую палату, а Максвелл следует за мной. Едва я переступаю порог, слышу стон пациентки. Две медсестры, прибывшие раньше нас, уже подают ей кислород и аккуратно переворачивают набок. У кровати стоит муж пациентки и тихо шепчет ей слова утешения.

Как ее зовут?

Максвелл подходит к кровати:

– Кейли, как вы себя чувствуете?

Она стонет:

– Больно.

Максвелл поворачивается ко мне:

– Ваши предложения, доктор Сантини?

Я снова смотрю на монитор. Сердцебиение по-прежнему критическое. Потные ладони сжимаются в кулаки.

Почему у меня не получается собраться с мыслями?

– Может, проверите раскрытие шейки матки? – предлагает Максвелл.

Киваю, делаю глубокий вдох и дрожащими пальцами натягиваю перчатки.

Медленное «пип, пип, пип» сердцебиения ребенка – петля на моей шее. Частота вдвое меньше нормы.

У меня катастрофически мало опыта, и осмотр получается неуклюжим. Я пытаюсь нащупать хоть что-то, что могло бы быть шейкой матки. Пот струится по шее и вискам.

Кейли кричит, когда начинается очередная схватка.

Пип. Пип. Пип.

Ага!

Мои пальцы проскальзывают в кольцо диаметром примерно с теннисный мяч.

– Шесть сантиметров.

Вытащив руку в перчатке, я вижу на ней багровые сгустки крови. Ярко-алый цвет расползается по простыне под Кейли. Внутри меня все обрывается.

Максвелл вскидывает брови:

– Что вы собираетесь делать, доктор?

Я не знаю, и я в ужасе.

Неопытный и неподготовленный, я смотрю на монитор сердцебиения – прямая линия на отметке шестидесяти ударов в минуту.

– Кейли, у вашего ребенка дистресс. – Максвелл подходит к ее кровати. – Вы недостаточно раскрылись, чтобы тужиться, а кровотечение вызывает у меня серьезные опасения.

Страх застилает ее глаза. Она откидывает влажные от пота светлые волосы с лица.

– Что это значит? С ребенком все в порядке? – встревоженно спрашивает ее муж.

– Это значит, что нам нужно действовать немедленно. Придется делать кесарево сечение. Мы вызовем доктора К.

При упоминании нашего лечащего врача муж заметно расслабляется. Максвелл получает согласие Кейли на операцию, пока медсестры готовят операционную. А я стою в стороне, совершенно бесполезный, впитывая каждое слово и каждое движение.

Выходя из палаты, Максвелл наклоняет голову:

– Что нужно сделать дальше?

– Позвонить лечащему врачу.

Мой доклад доктору Кульчицкому получается сбивчивым и невнятным. Он отчитывает меня по телефону, пока мы спешим в операционную. Как я и ожидал, он не настроен на любезности. Доктор встречает нас там и продолжает засыпать вопросами, копаясь в моих знаниях, пока я окончательно не теряюсь.

Но, по всей видимости, он все же решает, что я достаточно компетентен, потому что, как только мы надеваем стерильную одежду, ставит меня на место главного хирурга и протягивает скальпель.

– Либо пан, либо пропал, доктор Сантини.

Я еще ни разу не был главным хирургом при кесаревом сечении. Мне довелось наблюдать за десятками операций. Я запомнил все этапы и наложил несколько швов при закрытии, но никогда прежде не прорезал путь к ребенку.

Эпидуральную анестезию провести не удалось, и времени на спинальную тоже уже не осталось. Анестезиолог оперативно ввел пациентку в наркоз и интубировал ее. Скорость его действий не позволила мне еще раз прокрутить в голове всю процедуру.

Черт, черт, черт.

Он дает отмашку.

С дрожащими пальцами я подношу скальпель к коже.

«Брызги и риски». Так мы это называем. Брызги «Бетадина»[20] и экстренное кесарево сечение, предназначенное для чрезвычайных ситуаций. Я извлекаю ребенка в течение двух минут – не за пятнадцать секунд, как это мог бы сделать опытный врач, но вполне своевременно, чтобы спасти ему жизнь. Мои старшие коллеги исправляют каждое мое неверное движение, прежде чем я успеваю его совершить. Вся операция занимает гораздо больше времени, чем обычно, но мать и ребенок выживают.

И я тоже.

Потный, дрожащий и в шоковом состоянии, но живой.

Вернувшись в комнату для диктовки, я учусь у Максвелла вносить послеоперационные назначения, когда входит доктор К.

– Итак, интерн, – начинает он, – вы приняли верное решение, отправив ее на кесарево?

Я замираю в замешательстве.

Это проверка? У ребенка же был дистресс.

– Э-э… – выдавливаю я.

Доктор К. удобно располагается в кресле, сложив руки на груди. Из-под хирургической шапочки виднеются вьющиеся черные волосы, а в стеклах очков отражаются мерцающие экраны компьютеров.

– Давайте разберем этот случай, – предлагает он. – Вы приняли правильное решение?

– У ребенка был дистресс, – повторяю я.

Он кивает:

– И?

– А у матери кровотечение.

На его губах расцветает широкая улыбка.

– Но ведь кровотечение – это обычное явление при родах, доктор Сантини.

Я чешу подбородок:

– Оно было обильным.

– Хм. – Его улыбка становится менее выраженной. – Так какой у нее был диагноз?

– У нее… произошло отслоение плаценты.

Глаза доктора К. блестят за очками.

– И какое же лечение назначается при преждевременном отслоении?

– Родоразрешение.

– Тогда скажите мне, доктор. Вы приняли правильное решение?

– Да.

– Хороший ответ. – Доктор К. поднимается и, бросив на ходу: «Отличная работа», скрывается за углом.

Отлив адреналина сменяется приливом эндорфинов, и я невольно ухмыляюсь, глядя на экран компьютера.

– Это было круто.

– Ага. – Глубокий смех Максвелла отдается в его груди. – Ничто так не бодрит, как экстренное кесарево сечение. Добро пожаловать в акушерство.

Наконец-то. Вот ради чего я здесь. Бессонные ночи, годы разлуки с семьей и огромные долги – все это окупится, если я смогу научиться хорошо выполнять свою работу, чтобы спасать тех, кто сталкивается с некомпетентностью в сфере здравоохранения.

Таких, как моя мама, которая чуть не умерла, когда мне было пятнадцать, потому что врач не послушал ее. Или моя старшая сестра, чья первая беременность чуть не убила ее из-за недиагностированной тромбоэмболии легочной артерии.

Я хочу и могу помогать людям.

Я буду спасать жизни, и сегодня было только начало.

Под музыку Red Hot Chili Peppers и беззвучную трансляцию «ИСПН»[21] я поглядываю на огромный учебник, который уже третий день лежит на журнальном столике.

Моя однокомнатная квартира обставлена подержанной мебелью, но большой телевизор «Самсунг» и звуковая система «Боуз» – совершенно новые, потому что… ну, это очевидно. Впрочем, с моими двенадцати–, а то и тринадцатичасовыми рабочими днями, пользуюсь я ими нечасто.