Первый свет (ЛП) - Нагата Линда - Страница 23

Оказывается, армия не просто архивировала видео, записываемое моим оверлеем. Они объединили его с записями нашлемных камер и камер наблюдения и смонтировали двухчасовое реалити-шоу о жизни и боевых действиях в форте Дассари. Эллиот рассказывает, что оно закончилось взрывом.

— Когда прилетела ракета... — Его голос срывается. — Я думал, от тебя не останется достаточно, чтобы похоронить. А потом шоу закончилось. Просто закончилось. Они не сказали, что случилось с тобой или с другими солдатами. Они хотели сделать клиффхэнгер.

— И ты взял телефон и позвонил мертвецу?

— Ты не мертв. Расскажи мне, что случилось. Атака с воздуха была настоящей? Скажи, все ли выжили. Расскажи, что случилось с тобой.

— Это шоу стало вирусным? — спрашиваю я.

— Я не знаю. Я не видел никаких цифр. Я нашел его, потому что у меня стоит оповещение на твое имя. Иначе я бы, наверное, на него не наткнулся.

Меня сильно трясет от мысли, что нечто подобное доступно широкой публике. У меня есть твердые убеждения, и я не стесняюсь их высказывать. Я тихо спрашиваю:

— И сколько моих тирад попало в шоу?

— Режиссер любит драму. Тебя показывали много.

— А аудитория?

Он начинает увиливать.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает. Военное шоу такого рода в Нью-Йорке бы провалилось. Так что его крутят в основном в... — Его голос замолкает от чувства вины.

— В Техасе? Где люди ненавидят налоги, но обожают войны?

Эллиот умен. Он понимает людей, он понимает системы, и у него есть сверхъестественная способность находить мотивы там, где я вижу лишь хаос. В этом он очень похож на Лиссу, хотя они оба ни за что не признали бы, что у них есть что-то общее.

— Как думаешь, сможешь приехать сюда? — спрашиваю я его.

— В Техас? Шелли, ты ведь не умираешь, правда? Ты не зовешь меня туда ради сцены у смертного одра?

Я оскорблен.

— Почему? Ты бы не приехал, если бы я умирал?

— Нет! Конечно бы приехал. Я просто хочу знать заранее, вот и всё. Я хочу быть готов.

— Я не умираю.

— Окей. Хорошо.

— Так ты приедешь?

— Да. Там будет для меня история?

— Не та, которую ты сможешь использовать.

— Секретные материалы, а?

— Боюсь, что так.

— Что ж, это Техас, так что я найду о чем написать. О новейшем сепаратистском движении, например, или о коррумпированном оборонном подрядчике.

— Приезжай поскорее, ладно?

— Я сверюсь с расписанием. И Шелли?

— Да?

— Я чертовски рад, что ты всё еще жив.

На третий день моего существования в качестве киборга я встречаюсь с хирургом, который собрал меня заново. Медперсонал говорит о докторе Масуде приглушенными голосами, трепеща перед его гением и будучи в уверенности, что однажды он получит Нобелевскую премию, или, по крайней мере, будет объявлен святым.

Я жду доктора Масуда в процедурной, застряв в кресле с откидной спинкой, похожем на кресло в кабинете стоматолога. В комнате нет окон, а дверь закрыта. Ассистент, который оставил меня здесь, поработал рычагами моей программируемой коляски, сложил ее раму и запихнул к стене, чтобы «она не мешалась». Он заверил меня, что доктор сейчас подойдет, и ушел.

Прошло пять минут. Проходит еще десять, и каждая из них отмечается в моем оверлее. Ни один врач не хочет приходить вовремя — это может создать впечатление, что он недостаточно загружен работой, — но когда время ожидания переваливает за двадцать минут, я начинаю разрабатывать стратегию побега, просчитывая этапы, которые мне придется преодолеть, чтобы добраться до моей далекой коляски. Я как раз собираюсь опробовать первый этап, пытаясь выбраться из кресла дантиста, когда дверь наконец открывается, впуская высокого, физически крепкого мужчину со светло-коричневой кожей, аккуратными черными усами и тщательно зачесанными черными волосами, которые поблескивают под потолочными лампами.

В его взгляде, которым он меня оглядывает, есть что-то жадное, но есть и тревога. Много тревоги. Несмотря на прохладу в комнате, у линии роста волос блестят крошечные бисеринки пота. Я хочу попросить Дельфи дать эмоциональную оценку, но я больше не связан с Гайденс. Пока что я сам по себе. Я наблюдаю за ним, расслабленно, но настороженно.

— Лейтенант Шелли, я Бенджамин Масуд. Мы провели много часов в компании друг друга, хотя, полагаю, вы этого не помните.

Долгое ожидание сделало меня раздражительным, и шутка не заходит. Моя очередь.

— Доктор Масуд, меня начинает беспокоить, что я всё еще не могу использовать свои ноги — я имею в виду свои органические ноги, то, что от них осталось. Я ничего не чувствую и не могу напрячь мышцы. Медсестра объяснила, что это не повреждение нервов...

— Повреждение нервов? — Его густые брови сходятся на переносице. Явно я сказал что-то не то. — Кто вам внушил, что это повреждение нервов?

— Я предположил это, а медсестра сказала...

Он снова меня перебивает:

— Вам должны были это объяснить. Нервы в ваших ногах абсолютно здоровы. То, что вы испытываете, — это искусственно вызванный паралич, чтобы убедиться, что на соединение кости и титана не будет оказываться никакой нагрузки на начальном этапе процесса заживления.

— Верно. Именно это и сказала медсестра. Мой вопрос в следующем: разве мы не миновали начальный этап? — Сила верхней части моего тела возвращается благодаря физиотерапии, но это лишь подчеркивает деградацию нижней части. — Мне нужно начинать разрабатывать мышцы бедер и таза, иначе они настолько атрофируются, что я вообще не смогу встать, даже если ноги робота будут работать идеально.

— Ноги робота? — Это возмущает его даже больше, чем повреждение нервов. Как будто я назвал его дочь уродиной. — Лейтенант, протезы, которые вам установили, не являются деталями робота. Это современные устройства, интегрируемые в организм человека.

Не уверен, что вижу разницу, но вопрос был не в этом.

— Сэр, я не спрашиваю вас о ногах робота. Я понимаю, что прямо сейчас они не работают, что они отключены, и поэтому висят мертвым грузом. Я спрашиваю вас о моих ногах, о том, что от них осталось. Мои сеансы физиотерапии должны быть направлены на ноги и бедра.

Он щурится. Не думаю, что он привык к тому, что его ставят под сомнение.

— Нет, отменять паралитик еще слишком рано. — Он изучает меня еще несколько секунд, возможно, задаваясь вопросом, того ли пациента он выбрал. Если я не буду играть по его правилам, это может испортить его эксперимент Франкенштейна, и он не получит свою Нобелевскую премию, — но он не пытается меня успокоить. Вместо этого он бьет по моему эго. — Такой человек, как вы, естественно, боится слабости и зависимости, но вам повезло, лейтенант Шелли, потому что вы сможете восстановиться.

Повезло? Я обдумываю это слово, пока мой взгляд переходит на ноги робота. Повезло. Эта мысль злит меня, но только потому, что я знаю: Масуд прав. В это кресло меня посадило мое ошибочное решение, а не плохая удача, и мне повезло, что я вообще остался жив. Мне повезло стать его экспериментом — хотя это не значит, что он должен мне нравиться.

Я уступаю в споре пожатием плеч, усмиренный, если не сказать благодарный. Масуд принимает победу покровительственным кивком, и мы начинаем заново.

— Позвольте мне показать вам, какого прогресса мы достигли, — говорит он, подходя к клавиатуре под пустым экраном. Последовательность нажатий и свайпов вызывает на экран две 3D-проекции. — Это изображения с улучшенной цветопередачей и комбинированные снимки, полученные в результате сканирования ваших ног сегодня утром.

Я вижу свои кости: старые, ярко-белые, и новые, глубокого черного цвета. Они соединяются в нечто вроде замка «ласточкин хвост». Их скрепляют штифты. Доктор Масуд нажимает еще несколько клавиш, и место сращивания оказывается обернутым плоским золотым кольцом высотой около дюйма. В него вплетаются красные и синие нити.

— Это биоэлектрический интерфейс. — Он указывает на синюю нить. — Я стимулирую рост нервов в интерфейс. Как только эта связь будет установлена, сигналы от двигательных нервов в ваших ногах будут преобразовываться в электрические импульсы, которые будут принимать протезы. Когда это произойдет — и когда искусственный паралич будет снят, — вы снова обретете чувствительность в органической части ваших ног и сможете управлять протезом с помощью нервных импульсов. С практикой и физиотерапией вы сможете ходить.