Первый свет (ЛП) - Нагата Линда - Страница 19

Я, конечно же, делаю, как она говорит. И она действительно здесь.

— Господи, — шепчу я, глядя на нее снизу вверх — ангел, спустившийся из моего личного Рая. Иконка черепной сети мерцает, и мое колотящееся сердце начинает биться ровнее.

Лисса высокая и стройная, темноволосая и темноглазая — почти идеальная смесь азиатской и европейской крови, с примесью гавайской. У нее три крошечные веснушки, образующие идеальный равносторонний треугольник у внешнего уголка правого глаза, и еще одна на мочке левого уха. Сегодня на ней короткая серая юбка и облегающая шелковая блузка без рукавов. Ее блестящие волосы падают ниже плеч. Она пытается лукаво улыбнуться, но я ей не верю. Ее глаза опухшие и красные.

— Ты плакала.

— Идиот, — шепчет она. — Конечно, я плакала.

Лисса мне больше не принадлежит. С тех пор как я пошел в армию. Теперь мы друзья. Хорошие друзья. Мы постоянно переписываемся. Она не рассказывает мне о своих парнях; я не рассказываю ей, когда убиваю людей. Обо всем остальном мы говорим. Но это осторожная дружба. В мой прошлый отпуск я спросил, могу ли я прилететь в Сан-Диего, где она теперь живет. Она сказала мне не приезжать.

— Наверное, тебе позвонил мой отец.

Она слегка неуверенно кивает.

— Он держал меня в курсе. Я не приехала раньше, потому что он сказал подождать, пока ты не выйдешь из операционной и не очнешься.

— Да, я в основном спал.

— Прости, что разбудила. Просто... я здесь ненадолго. Я улетаю обратно сегодня вечером.

Она говорит это с нотками защиты, словно хочет сохранить некоторую дистанцию между нами, но в то же время поднимает руку — тонкие, сильные пальцы с ногтями, выкрашенными под бронзу. Мы оба смотрим, как эта рука движется, словно обладая собственной волей, пока кончики ее пальцев не ложатся на обнаженную кожу моего плеча — электрическое прикосновение, которое заводит меня так быстро, что кружится голова. Прошло больше двух лет с тех пор, как мы с Лиссой находились в одной комнате. Еще дольше — с тех пор, как я был внутри нее, но меня переносит обратно в то время, когда между нами всё было по-другому. Ее тоже.

Я тянусь к ней. Она падает в мои объятия, и мы целуемся, жестко и неистово, как будто это последний день на земле, и мы собираемся встретить его конец трахаясь.

— Иди ко мне, — рычу я. И она это делает. Она бросает сумочку на пол, опускает поручень кровати и забирается ко мне в постель. Ее губы скользят легкими, горячими поцелуями по моему лицу, шее, груди, соскам, пока я не вздрагиваю. Я едва могу сидеть самостоятельно, но мне и не нужно садиться, чтобы забраться рукой под ее юбку, проникнуть пальцами в ее трусики и почувствовать горячие, влажные небеса ее влагалища. Мягкий, порывистый вздох, когда я ловлю ритм ее настроения, и через несколько секунд она кончает; ее могучая тьма содрогается на моих пальцах волна за волной, пока, наконец, она не шепчет:

— Пошел ты, Шелли, мудак. Зачем ты всё испортил?

Я целую ее лицо, зная, что вопрос риторический. Мы оба понимаем, что я тупой кусок дерьма.

Она кладет голову мне на плечо, делая долгие, глубокие вдохи. Моя рука всё еще между ее бедер. Через пару минут она шевелится и начинает откидывать простыню, но я перехватываю ее запястье:

— Нет.

Она прекрасно знает, о чем я думаю.

— Ты не хочешь, чтобы я видела, как выглядят твои ноги.

— У меня нет ног.

Она высвобождает запястье.

— Твой отец сказал, что у тебя есть новые. — Она садится, ее губы слегка приоткрыты, пока она смотрит на мою промежность, где шорт и простыни недостаточно, чтобы скрыть доказательства моей похоти. — Как бы там ни было, член у тебя остался — и ты всё еще тот еще мудак.

Она откидывает простыню, и на этот раз я не пытаюсь ее остановить. Она осторожно стягивает с меня шорты; а затем опускается между моих ног. Я пытаюсь сдерживаться. Я хочу, чтобы это длилось вечно, но кончаю так же быстро, как и она, извергаясь в теплую камеру ее рта с приглушенным рыком.

О боже, как же давно это было. А затем я теряю сознание.

Когда я снова прихожу в себя, надо мной стоит медсестра, вытирая мне лицо мокрой мочалкой и изучая меня раздраженным, хмурым взглядом. По другую сторону кровати Лисса держит меня за руку, выглядя виноватой.

— Шелли? — шепчет она.

В ушах звенит, а кожа липкая от пота, но я говорю ей:

— Я в порядке.

Медсестра закатывает глаза и качает головой.

— Надеюсь, оно того стоило.

— Без сомнений.

Она бросает на меня строгий взгляд.

— Лейтенант Шелли, мне плевать, сколько прошло времени. Во время моей смены это больше не повторится. Не в том случае, если вы хотите, чтобы ваша девушка осталась. Понятно?

— Да, мэм.

Медсестра — капитан. Я не собираюсь с ней спорить.

Она стучит по моему контрольному рукаву, а затем бросает на Лиссу уничтожающий взгляд.

— Если я увижу учащенное сердцебиение, я лишу его посетителей.

— Да, мэм, — шепчет Лисса. Она стоит как вкопанная, пока дверь за медсестрой не закрывается. А затем: — Блядь, — шепчет она. — Шелли, ты меня так напугал.

— Прости. Но я рад, что ты здесь.

Я протягиваю ей руку. Она ее не берет. Я позволяю руке упасть обратно на кровать, и секунд двадцать или больше мы просто смотрим друг на друга, ожидая, что будет дальше.

Я думаю, что она уйдет. На самом деле, я в этом уверен.

Но я ошибаюсь. Она забирается обратно в постель, свернувшись калачиком рядом со мной, в кольце моей руки.

Я вдыхаю ее запах, нежусь в тепле ее тела, смотрю в ее темные глаза, чувствуя, как реальность ускользает от меня. Лиссы не должно быть здесь. Не в том мире, который я теперь знаю.

Всё было иначе, когда я был гражданским. Тогда мы принадлежали друг другу. Но когда я пошел в армию, всё изменилось, и моя половинка нашего пазла больше не подходила.

— Почему ты приехала? — спрашиваю я ее.

Ее лоб морщится в раздраженной гримасе.

— Почему тебе обязательно задавать глупые вопросы?

— Это не глупый вопрос. Ты бросила меня, Лисса, и я тебя не виню. Это было разумно. И раз уж ты разговаривала с моим отцом, ты знаешь, что я остаюсь на службе. Так что ничего не изменилось, кроме того, что теперь я частично робот. Так почему ты здесь?

Моя Лисса — аналитик данных. Она работает в передовой компании под названием «Пейс Оверсайт» и великолепно справляется со своей работой. Она применяет свой аналитический ум и в личной жизни, очень стараясь поступать разумно. Она не бросала меня из-за того, что разлюбила. Когда я ушел в армию, она переоценила наши отношения, взвесила факты и будущие вероятности и пришла к выводу, что то, что между нами было, больше не сработает. Поэтому она положила этому конец, прежде чем одиночество, обида, чувство вины и тревога заставили бы всё это сгнить.

— Мы всё еще друзья, — говорит она мне, и на ее глазах наворачиваются слезы. — Мы всегда были друзьями. И всегда ими будем.

Она дрожит, пытаясь сдержать свое горе. Ее рука сжата в кулак на моей груди, и я знаю, что мы подошли к той части пьесы, где я должен сказать ей, что она заслуживает лучшего, чем то, что я могу ей дать, что ей нужно жить дальше, позволить своему сердцу исцелиться.

Но я этого не делаю. Я не настолько благороден.

— Я люблю тебя, Лисса. Сейчас и навсегда.

Ее слезы текут, теплые и мокрые, мне на плечо. Через несколько секунд она приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня. На ее накрашенных щеках видны влажные дорожки. Глаза покраснели, из носа течет.

— Я люблю тебя, Шелли. Даже сейчас, и я не знаю почему.

Я улыбаюсь.

Она улыбается в ответ.

Затем она снова кладет голову мне на грудь и вздыхает.

— Не умирай, ладно?

— Ладно.

И какое-то время после этого между нами царит покой.

Мы вздрагиваем и просыпаемся, когда открывается дверь. Входит специалист Кэрол Брэдфорд с подносом для обеда. Увидев Лиссу, она одаривает нас обоих широкой ухмылкой.