Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ) - Кальби Иман - Страница 23

Все как в фильме…

Кемаль лежит на мне.

Когда мы падали, он подставил под голову свою руку, чтобы я не ударилась. Я и не ударилась. И радость от того, что он успел, такая сильная, что я даже тяжести его веса не чувствую!

— Цела? — спрашивает он меня.

— Да… — вырывается с облегченным рыданиями.

— Подожди плакать, Пепелина… Лежи тут тихо…

Он оставляет меня на полу под столом, а сам встает.

Я слышу его разговор на повышенных тонах. Мне кажется, что даже слышу удары, драку, сдавленные стоны…

Потом все разом словно бы утихает…

Наверное, Орхана и его пособников вывели…

Потому что шум теперь концентрируется внизу.

— Мария, — слышу знакомый голос сверху, поднимаю на него глаза.

Вижу только силуэт — на потолке лампочка накаливания без абажура. Она слепит глаза… Не вижу его выражения лица…

— Дай руку… — он поднимает меня. Слегка придерживает за талию.

Осматривает, трогая,

— Он ничего не сделал?

Я отрицательно машу головой и снова начинаю плакать.

Кемаль еще немного смотрит, а потом резко дергает на себя, в свои объятия.

Гладит по голове.

— Тихо, Пепелина… Тихо… Все позади…

Не спрашивая, могу ли я идти сама, подхватывает на руки, как пушинку, и выносит вниз, по крутой лестнице, к машине.

Меня продолжает трясти даже в покое дорогого салона.

Он видит мое состояние, врубает печку на тепло, берет свою куртку сзади и накрывает.

Дает бутылку воды, которую я жадно пью почти до конца.

— Поспи… — шепчет он, протягивая руку к голове и гладя по волосам, — у заправки остановлюсь, возьму нам бутерброды и что-то горячее…

Меня реально вырубает на навалившемся облегчении.

Настолько, что я через сон чувствую, как он нежно трогает, называя мое имя, а может это даже сон… Да, сон. Потому что я тут же чувствую поцелуй на своих губах — едва уловимый, осторожный, бережный…

В следующий раз открываю глаза уже сама. На подъезде к Стамбулу.

Мы пересекаем знаменитый вантовый мост через Босфор. Город в переходе от солнечного дня к сумеркам. Красные фары автомобилей сливаются с красным закатом на горизонте. Вездесущие чайки продолжают носиться над лодками, величественная Айя София замирает идеальным силуэтом из вечности… Красивый город… Жестокий город… Мой и не мой…

Мы не едем в отель Демиров.

Кемаль везет меня в другое направление — я уже неплохо ориентируюсь в городе. Это новый квартал. Фешенебельный, но без исторической постройки,

Паркуемся под землей у одного из высоких футуристичных зданий.

— Мы где?

— В моей квартире.

Моментально сжимаюсь…

— Это где ты жил с Фахрие?

— Нет, кривит он рот, — ту квартиру подарил мне дед. А эта… про нее никто не знает. Это моя тайна…

Он помогает мне выйти из машины и ведет за руку в лифту.

Я не сопротивляюсь.

Кемаль сейчас единственный человек на Земле, с кем мне не страшно и хочется быть рядом чисто по-человечески.

Поднимаемся наверх.

Красиво, по-хайтековски, очень по-мужски, но пока я на таком эмоциональном нуле, что оценить квартиру попросту не получается…

— Там ванная. Можешь ею воспользоваться. Рядом гардеробная. Бери любые мои вещи, что по размеру. А я воспользуюсь гостевой. Что на втором этаже…

Горячая вода, почти кипяток. Живительно… Я снова и снова тру себя гелем для душа, таким мужским и таким кемалевским, что ощущение. Что это именно он спас меня от всего того кошмара, что я сейчас пытаюсь оттереть с тела, приобретает какой-то двойной символизм…

Выхожу наружу с влажными волосами.

Нет сил сейчас искать цен, да и стоять с ним терпеливо с моими длиннющими густыми волосами…

Я голодна. Я хочу сесть на мягкий диван и снова почувствовать себя человеком…

Как же легко можно обнулиться, вмиг оценив все то базовое, что кажется данным а-приори…

К моему выходу из ванной он уже тоже освежившийся, переодевшийся и раскладывающий на столе принесенную еду доставщиком.

Ничего замысловатого. Пицца.

— Самое быстрое, что было, — он словно бы извиняется, а я за раз съедаю целиком одну из коробок Маргариты.

Только сейчас начинаю более-менее соображать, осознавать, что я спасена. Спасена же?

Лицо Кемаля напряжено… Я вижу, что он то и дело в своих мыслях.

За ужином мы говорили односложно и избегали того, что было с момента моего похищения из Анатолии…

— Если надо дать против него показания… — начинаю я робко, — это тебя беспокоит? Проблемы с Фахрие? Они твои родственники…

— Забей на них, — вдруг огорошивает меня, — есть гораздо более насущные темы, которые меня беспокоят.

Я замираю, глядя на его напряженное лицо.

Кемаль тянется к карману и вытаскивает старую фотографию.

Я смотрю на нее и даже несколько раз моргаю от удивления…

— Это? Откуда это у тебя? — голос сипнет.

— Это фото моего деда, — произносит Кемаль, — видишь, он еще молодой достаточно. Лет сорок — сорок пять… Может и меньше…

Да, я вижу его. И узнаю даже черты… Он в том возрасте, когда я должна была быть маленькой и его совсем не помню…

Но не это удивляет меня на фотографии. А то, кто стоит рядом с ним…

Я замираю, смотря на фотографию.

Цепкий холод расползается по венам и концентрируется в животе. Меня начинает мутить…

— В смысле? — смотрю непонимающе на Кемаля.

А он на меня…

— Это ведь твоя мама, Мария, да? Я сразу понял. Вы так похожи…

Да, это моя мама… И она стоит, обнимая деда Кемаля. Стоит в свадебном платье, а он в торжественном черном смокинге. Точно таком, какой бы надел жених. Сомнений в том, что эти двое –пара, никаких. Друзья семь так не обнимают невест другого мужчины, а те так не льнут к чужим мужчинам…

Что это означает…

Как такое возможно…

В голове начинает крутиться сто тысяч подозрений и догадок…

— Какого года эта фотография, Кемаль? — спрашиваю я дрожащим голосом.

— Трудно сказать, но судя по фото деда, а я специально сверял, ему тут 43–44 года. Я смотрел по тому, как он триммировал бороду… По альбому семейному… Это значит, что фото сделано где-то двенадцать-тринадцать лет назад.

— Это значит, что мне тогда было 4–5 лет… Как раз в этом возрасте умерла моя мать…

Наши взгляды с Кемалем снова пересекаются.

Меня снова начинает мутить…

— Какой была официальная версия смерти мамы, Мария?

Я чувствую удушье. Словно бы чья-то рука схватила за горло и сдавливает, сдавливает… Нет, не может быть… Он же не может намекать…

— Она разбилась в автокатастрофе… Так сказал отец… Я… я вообще не помню этого всего, Кемаль… Вообще… белые пятна… И вроде как есть воспоминания до, и после… А вот этот период… последние месяцы до смерти матери, во время похорон… Словно бы меня не было…

— Это нормальная реакция психологии ребенка, Мария. Ребенок выводит в небытие те моменты воспоминаний, которые в наибольшей степени травматичны для него. Я это тоже проходил и работал с психологом… Возможно, кто-то специально постарался, чтобы ты не помнила…

— Я тоже ходила на психотерапию… Папа сказал, что это нужно, чтобы я пережила утрату легче… — я говорю, а кровь в венах все продолжает стыть…

Боже… Что за всем этим стоит⁈ Моя мать была убита? Она вышла замуж за Керим-бея?

— Получается, у них был роман? У твоего деда и матери… — мой голос дрожит, — а как же твоя бабушка…

— Моя бабушка почти всю свою жизнь провела в Анатолии, в доме. Керим не забрал ее в Стамбул и уж точно жил без нее. Если она и сохраняла за собой статус его жены, то только номинально… А еще странно то, что я не помню, чтобы при Керим-бее была постоянная женщина… Может быть, это связано с твоей мамой?

— Но отец продолжал общаться с Керимом после ее смерти… Они ведь были друзьями…

— Были… — повторяет Кемаль. Мы переглядываемся. И все подозрения, которые он, несомненно, тоже разделяет, на кончике наших языков…