Турецкая (не)сказка для русской Золушки (СИ) - Кальби Иман - Страница 1

— Керим-ага мертв, Мария, — произносит Кемаль, испепеляя меня своим черным взглядом, — дед скончался сегодня утром от инфаркта. Теперь я во главе холдинга. И в отличие от деда, я не питаю сентиментальности к России и благотворительностью не занимаюсь. Раз уж ты теперь живешь за счет моей семьи, придется работать.

Он произносит это таким тоном, так смотря на меня, что у меня мурашки по коже… Я знаю про то, что Кемаль хочет от меня… Теперь нет никого, кто бы его остановил…

— Будешь горничной в моем головном отеле, — озвучивает он, не моргнув.

Я слышу злобные усмешки его сестры, матери и невесты. Три мымры смотрят на меня так, как на Золушку в до боли известной сказке. И она явно не для детей…

Еще три месяца назад я была дочерью российского миллионера, владевшего сетью гостиниц в России и Турции. А потом папу убили, а на меня на родине объявили охоту. Друг и партнер отца Керим Демир приютил меня в Стамбуле, дал кров, хлеб и защиту. Вот только сегодня моего защитника не стало…

Теперь я игрушка в руках его наследника. Кемаль помнит, как два года назад я ударила его на юбилее деда, когда он начал ко мне приставать. Его улыбка сейчас — обещание мести и предвкушение того, что он сделает с беззащитной сиротой, которая осмелилась дать ему отпор и ущемила чувство собственного величия.

Я сижу на заднем сиденье авто, вцепившись пальцами в ремень сумки, будто это последняя вещь, удерживающая меня на плаву. За окном медленно тянется чужой город — влажный, густой, как чай с мятой и паром. Стамбул. Шумный, старый, вечный. На горизонте — золотые купола и иглы минаретов. Как выдох молитвы, поднимающиеся к небу.

Молитвы, но не моей. Мои молитвы больше не слышат.

Шок все еще вибрирует в крови. Я все еще в агонии, не до конца понимая, что произошло. Как так стремительно, так быстро все могло разом обвалиться…

Еще вчера я отдыхала с подружками в Сочи на горнолыжном курорте, а сегодня утром — в чужом городе, в чужой стране, в чужой реальности. Не по своей воле. По воле горя, отдаться которому я даже права не имею…

— Твоего папу расстреляли прямо на дороге, Мария. Это опасная, жестокая игра. Он просчитался, переоценив свои силы в схватке с опасными людьми. Ты единственная наследница. На тебя объявлена охота. Я знаю только один способ, как тебя защитить и сделаю это, потому что твой папа был мне как брат, пусть мы разных культур и национальностей. Сейчас же ты улетаешь со мной в Стамбул. Фальшивые документы, новая личность, новая жизнь…

— Я так не могу… Я должна похоронить папу, я… — слезы душат, царапают горло, воспаляют мозг.

— Можешь! Ты должна жить! Он не простил бы мне, если бы я не помог, когда могу! Именем твоего отца заклинаю — будь благоразумной и поедем из России! В этой стране тебя ждет в лучшем случае смерть… Потому что те страшные люди, что пришли с погибелью к твоему отцу, могут сделать с тобой такое, что упокоение станет спасением…

Он говорил, а липкий пот ужаса и неверия облеплял меня коконом, слой за слоем…

Парализующим. Лишающим здравой логики и упорства.

Мы взлетали из Внуково в сером рассвете, когда небо стало плаксивым и серым, словно бы в трауре по папе. Я рыдала, но на мои слезы всем было наплевать — и хмурому дяде Кериму, и услужливым стюардессам его частного самолета, натянувшим на лицо неизменную улыбку…

Я оставляла свою жизнь, с которой в двадцать еще не была готова проститься… Институт, друзья, компания, хобби, любимый дом… Все теперь позади. Впереди была только неизвестность чужой восточной страны…

Машина катится по мосту, и Босфор сверкает под нами — жидкое зеркало, в котором отражаются солнце, чайки, мой страх перед будущим… Каждая волна будто шепчет что-то на чужом языке, обещая и зовя. А я не понимаю этого языка… То ли она зовет к себе, то ли гонит прочь, злая, что я теперь тут.

Я бежала из нашего особняка под Москвой ночью, взяв лишь небольшой чемодан, туго соображая, какие вещи вообще туда швырять. Там осталась жизнь, которую я больше не увижу. Здесь — лишь я и бездна между «тогда» и «теперь».

Тупо таращусь в новый паспорт.

Хотя бы имя оставили прежнее. И на том спасибо.

Немудрено. Марий со светло-пепельными волосами у нас в России в изобилии.

Из Марии Кравцовой — известной, популярной, гордой и заносчивой, потому что могла себе это позволить на правах папиной принцессы, я превратилась в Марию Иванову. Безликая. Без дома. Без корней. Одна из миллионов… Сколько таких «марий» разбросано по одной лишь Турции? Какие судьбы их ждут?

Машина сворачивает с шоссе, и город меняется — лавки, старые вывески, запах кофе и жареного теста. Люди. Смешные, живые. Они не знают, что рядом с ними едет человек, у которого внутри зияет пустота…

И вот, наконец, отель. Высокий, помпезный, как дворец из старого сна. Он несколько диссонирует с убранством исторического квартала. Неизбежные издержки разросшихся эго его владельцев. Мрамор, стекло, золото — слишком много блеска для тех, кто хочет забыться, как я. Я смотрю на него снизу вверх, с дороги, пока машина не остановилась. Сердце холодно откликается — то ли страхом, то ли предчувствием нехорошего.

Я уже бывала здесь раньше. Папа с детства брал меня на праздники к дяде Кериму. Я помню эти пышные восточные застолья с сытной едой и кучей сладостей, от которых у меня потом болел живот. Я помню его семью — красивую, но холодную. Словно бы делающую одолжение, общаясь со мной, потому что глава клана приказал.

У Демиров было более тридцати отелей по всей Турции, но своим центром они считали именно этот — самый первый в их империи, в самом сердце Стамбула. Здесь же на последних трех этажах располагался их пентхауз…

Сейчас это громоздкое здание давит на меня своей непредсказуемой, зловещей энергетикой… Я уже знаю, что этот фасад, сверкающий в дневном свете, станет границей между прошлым и тем, что ждет меня дальше. Что за этими дверями — не просто новый адрес, а узел, в который сплетется все: моя боль, моя судьба, моя вина… Моя слабость, болезненная страсть, ревность… тайны…

Выхожу из машины.

Ноздри жадно вдыхают пряный запах оживленных улиц, уши глохнут от обилия жизнерадостных голосов вокруг. Это так больно, когда внутри пустота…

«Добро пожаловать в Турцию, Золушка…»

Сначала мне кажется, что это мой мозг выдает голос из прошлого.

А потом я оборачиваюсь и застываю.

Сбоку у ступеней стоит Кемаль. Внук дяди Керима.

Он смотрит на меня без сочувствия. Усмехается, как тогда, два года назад…

Щеки обдает кипятком.

Он ничего не забыл…

Два года наза

«Маша!!!»

Пялюсь в сообщение и мысленно чертыхаюсь про себя, выскакивая из автомобиля, подъехавшего к помпезному входу в отель «Айя Лакшери Резиденс».

Если папа отправляет мне сообщения с тремя восклицательными знаками, пиши пропало… Редко что может вывести его из себя. Сам говорит, что для крупного бизнесмена взбрыки в эмоциях смерти подобны…

А я, видимо, как раз отношусь к этим самым «редко»…

Ну, кто виноват, что я немного проспала? Надо было селиться в этой чертовой гостинице, а не у Босфора, в нашем новом бутик-отеле. Пробки… Собиралась впопыхах… Дядя Керим учился в Краснодаре вместе с папой, с тех студенческих времен они и дружат. Понимаю, что папа всегда трепетно относился к своему турецкому другу и что мы специально прилетели на его юбилей, но… Мысль о том, что сейчас придется встретиться с семейкой Демиров, убивает…

Терпеть не могу этих высокомерных турок, ставящих себя выше других. Непонятно, почему! Жены у дяди Керима, как я понимала, не было… Зато была дочь — стерва с перекошенным от пластических операций лицом, облаченная с ног до головы в тяжелый люкс. Вечно делает при мне вид, что не понимает английский, хотя я точно знаю, что она прекрасно на нем разговаривает! Такая же противная ее доченька, которая еще лет в семнадцать начала себя перекраивать, потому что иначе с ее исходными данными было нельзя. Правда, и конченый результат вызывает трепет и ужас… Аише я видела в Москве прошлым летом во время их приезда с дядей Керимом. Ну, ночью с ней в одной комнате оставаться я бы не стала — можно инфаркт хватить. Пиковая дама. Не иначе.