Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 5

— Почему?

Маша дергает меня за рукав и шепчет:

— Женя, не надо…

Но я качаю головой.

— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.

— Потому что няня, которая говорит о маме Маши так, как я слышала, не может заниматься детьми. Никакими детьми. Никогда.

Слова повисают в воздухе.

Ермаков молчит. Его лицо по-прежнему непроницаемо, но я замечаю, как чуть дрогнула мышца на скуле. Как сузились глаза. Как пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в кулак.

Андрей Викторович застыл с планшетом в руках, явно не зная, записывать это или делать вид, что ничего не слышал.

Маша вжимается мне в бок и молчит. Кажется, даже дышать перестала.

Проходит пять секунд. Десять.

Наконец Ермаков переводит взгляд на дочь, и его голос звучит неожиданно мягко:

— Солнце, поднимись наверх. Собери все, что хотела взять с собой.

Маша вскидывает голову.

— Но пап...

— Через пятнадцать минут мы едем в кино, я не забыл, — он чуть улыбается, и эта улыбка меняет все его лицо. Он вдруг становится... человечнее. — Ты же хотела на тот новый мультик? Про дракона?

— Правда? — Машины глаза загораются. — Правда поедем?

— Правда. Но сначала мне нужно поговорить с Евгенией. Наедине.

Маша смотрит на меня, потом на отца, потом снова на меня. В ее взгляде мелькает беспокойство.

— Ты ее не прогонишь?

— Не прогоню.

— Точно-точно?

— Маша.

Она вздыхает — тяжело, по-взрослому — и сползает с дивана.

— Ладно. Но если ты ее обидишь, я с тобой разговаривать не буду. Целый день. Нет, целую неделю!

И убегает вверх по лестнице, сверкая пятками.

Я смотрю ей вслед и чувствую странное тепло в груди. Кино. Он везет ее в кино. Не отправляет с водителем, не поручает помощнику — сам. Значит, не такой уж он холодный и отстраненный, каким показался вначале.

В любом случае — хорошо. Ребенку нужен отец. Особенно когда мамы больше нет.

— Андрей, — Ермаков даже не поворачивает головы, — оставь нас. Если у малышки будет тяжелая сумка, возьми ее.

Помощник кивает и бесшумно исчезает куда-то в глубину квартиры. Мы остаемся одни.

Ермаков подается вперед, упираясь локтями в колени, и смотрит на меня в упор.

— Что именно она сказала?

Его голос изменился. Исчезла та снисходительная холодность, с которой он разговаривал со мной раньше. Теперь в нем слышится что-то другое. Напряжение? Тревога?

Я выдерживаю его взгляд.

— Я не знаю всех деталей, не слышала сама это. Только то, что Маша рассказала мне, когда я нашла ее у фонтана.

— И что она рассказала?

Я делаю глубокий вдох. Мне не хочется повторять эти слова. Но он должен знать.

— Маша убежала от няни, потому что та сказала ей… — я запинаюсь, подбирая формулировку. — Что раз ее мама умерла, ей нужно быть поспокойнее. Повежливее. Потому что ее теперь некому жалеть.

Пауза.

Я вижу, как меняется его лицо. Как что-то мелькает в серых глазах — что-то темное, болезненное. На долю секунды маска трескается, и за ней оказывается живой человек. Человек, который потерял кого-то очень важного.

А потом маска возвращается на место.

Но руки — руки все еще сжаты в кулаки.

— Понятно, — произносит он наконец. Голос ровный, но я слышу, каких усилий ему это стоит. — Спасибо, что рассказали.

— Вам не за что меня благодарить.

— Есть за что, — он откидывается назад в кресле и проводит ладонью по лицу. Жест усталый, почти беззащитный. — Вы просидели с моей дочерью сорок минут. Успокоили ее. Не прошли мимо.

Он лезет во внутренний карман пиджака, и я вдруг понимаю, что он собирается сделать.

— Сколько я вам должен?

Ну разумеется.

Я качаю головой.

— Ничего.

Он замирает с бумажником в руке.

— Простите?

— Вы мне ничего не должны, — повторяю спокойно. — Я помогала не из-за денег.

— Тогда почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что увидела потерявшегося ребенка. Маленькую испуганную девочку, которая сидела одна и плакала. Мимо шли десятки людей, и никто не остановился.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Так, будто видит впервые.

Наверное, так и есть. Сперва он увидел неуклюжую девицу, которая не вписывается в его картину мира, где даже няни должны выглядеть с обложки. А сейчас…

Видимо, наконец, заметил во мне что-то еще.

— Знаете, — произносит он медленно, — вы только что вдребезги разбили мое первоначальное впечатление.

Я приподнимаю бровь.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — он чуть кривит губы в подобии улыбки. — Первоначальное впечатление было ошибочным. Я судил по… — он делает неопределенный жест, — по внешним признакам. А нужно было обратить внимание на профессионализм…

Это что, извинение? От Ермакова? От человека, который десять минут назад смотрел на меня как на пустое место?

Я молчу, не зная, что ответить.

— Моя жена, — он вдруг говорит это слово, и я вижу, как оно дается ему с трудом, — умерла два года назад. Маша… тяжело это переживает. Мы оба тяжело переживаем. Но она — ребенок. Ей сложнее.

Я киваю.

— Я понимаю.

— Нет, — он качает головой. — Вряд ли вы понимаете. Но это и не нужно. Нужно только одно: чтобы рядом с моей дочерью был человек, который не будет использовать ее боль как инструмент. — Его взгляд становится острым. — Вы справитесь?

Это не вопрос. Это вызов.

Я выдерживаю его взгляд.

— Справлюсь.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Потом он кивает — коротко, решительно — и поднимается.

— Завтра в два часа дня буду вас ждать. Обычно работа няни начинается после школы Маши. Или с восьми утра в выходные. Андрей пришлет все ваши обязанности. И прочтите договор, если что-то не устроит, обсудим.

— Хорошо, — я тоже встаю.

Он фыркает.

— Да уж. — Он делает паузу и добавляет: — Валентина Сергеевна не получит рекомендаций. Вы правы. Человек, способный сказать такое ребенку, не должен работать с детьми.

Я чувствую, как что-то внутри меня расслабляется. Я даже не заметила, насколько была напряжена.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, — он смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на уважение. — До завтра, Евгения.

— До завтра.

Я иду к выходу, и у самой двери оборачиваюсь.

Он стоит посреди этой огромной гостиной — высокий, широкоплечий, в своей дорогой рубашке с закатанными рукавами. Хозяин мира, который может купить все и всех.

Но дочь свою он повезет в кино сам.

Может, он не так уж и плох.

Или я просто слишком быстро начинаю думать о людях хорошее.

Двери лифта закрываются за мной, и я наконец выдыхаю. Прислоняюсь спиной к зеркальной стене и закрываю глаза.

Я получила работу.

Я получила работу у самого невыносимого человека, которого встречала в жизни.

Я получила работу няней у девочки, которая потеряла маму и отчаянно нуждается в ком-то, кто будет просто рядом.

Надеюсь, что у меня все получится.

Очень надеюсь.

Ключ привычно заедает в замке, и я дергаю дверь на себя, одновременно поворачивая его влево. Есть. Сколько раз говорила маме — надо вызвать мастера. Но она только отмахивается:

«Женечка, зачем деньги тратить, если и так работает?»

Так — это с танцами и заклинаниями. Но ладно.

— Мам, я дома!

— Я на кухне! — доносится в ответ. — Ужин почти готов!

Запах жареной картошки с луком обволакивает меня еще в прихожей, и желудок немедленно напоминает, что я сегодня почти ничего не ела. Стакан воды в пентхаусе не в счет.

Пентхаус. Точно. Я до сих пор не могу поверить, что это произошло.

Скидываю ботинки, вешаю куртку на единственный свободный крючок — остальные заняты маминым барахлом — и иду на кухню.

Наша кухня — это шесть квадратных метров, в которые каким-то чудом впихнули плиту, холодильник, стол на двоих и бесконечное количество баночек с вареньем. Мама стоит у плиты, помешивая картошечку в сковородке, и оборачивается ко мне с таким выражением лица, что я сразу понимаю — допрос неизбежен.