Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 27

Мы сидим в этом кафе до самого вечера — разговариваем, смеемся, молчим. Маша показывает мне фотографии в телефоне — школа, подруги, рисунки. Я показываю ей своих детей из садика.

— Вот этот, Сережа, все время спрашивает про динозавров, — говорю.

— Как я про драконов! — хихикает она. — Женя, а ты по мне скучала?

— Каждый день, — отвечаю честно. — Каждую минуту.

Она обнимает меня прямо через стол, опрокидывая солонку.

— Я тоже. Так сильно, что иногда болело вот тут, — прижимает руку к груди. — Это нормально?

— Это любовь, — говорю тихо. — Она иногда болит.

Андрей деликатно появляется у столика, когда за окнами уже темнеет.

Дорога домой пролетает незаметно — Маша засыпает у меня на плече, убаюканная теплом машины и сытостью. Я смотрю в окно на проносящиеся огни города и пытаюсь унять сердцебиение.

Скоро увижу его.

Впервые за три месяца.

Это просто работа, говорю себе. Он — работодатель. Я — няня. Все профессионально, все правильно. У меня кто-то есть. Я ему так сказала. Соврала, конечно, но какая разница? Это граница, которую я провела. Которую он не должен теперь пересекать.

Которую я сама не должна пересекать.

Машина останавливается у знакомой высотки. Каждый камень, каждый куст во дворе — все то же самое. Будто я уезжала на день, а не на три месяца.

Андрей открывает дверь, я осторожно бужу Машу.

— Малыш, приехали.

— М-м-м, — она трет глаза. — Уже?

— Уже. Пойдем, солнце.

Она выбирается из машины, цепляется за мою руку, и мы идем к дому. Каждый шаг отдается в висках. Ближе. Еще ближе. В лифте я даже отпускаю руку малышки, чтобы чуть расслабиться.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю позвонить.

И я вижу его.

Влад.

Он стоит в дверном проеме — высокий, в простой черной футболке и домашних штанах, босиком на холодном полу. Волосы влажные, будто только из душа.

И я понимаю, что ошиблась.

Он изменился. Сильно изменился. Но я не могу понять — что именно?

Осунулся? Да. Скулы стали резче, тени под глазами глубже. Седина на висках, которой раньше не было — или была, но я не замечала? Морщинка между бровей — новая, незнакомая.

Но дело не в этом.

Что-то другое. Что-то внутри.

— Папа! — Маша бросается к нему. — Мы были в кино! И в кафе! И там был дракончик фиолетовый!

Он подхватывает ее, прижимает к себе, и на секунду его лицо смягчается — та самая нежность, которую я видела только когда он смотрел на дочь.

— Расскажешь завтра, — говорит мягко. — Сейчас — зубы чистить и спать.

— Но я не хочу спа-а-ать! Рано еще!

— Маша, пока ты почистишь зубы и всем своим куклам, будет полночь.

— Ладно, — она надувает губы, но послушно идет в квартиру. — Женя, ты завтра придешь?

— Конечно, — обещаю.

Она обнимает меня, потом бежит наверх, топая по ступенькам.

И мы остаемся одни.

Я слышу свое дыхание, его дыхание, тиканье часов где-то в глубине дома.

— Спасибо, — говорит он наконец. Голос хриплый, низкий, незнакомо-знакомый. — За сегодня.

— Это моя работа, — отвечаю ровно. Или пытаюсь.

Он кивает. Молчит. Смотрит.

И вот тогда я понимаю, что изменилось.

Взгляд.

Он смотрит на меня так, будто…

Будто я — единственный источник света в темной комнате. Будто я — воздух, которым он не мог дышать три месяца. Будто я — ответ на вопрос, который он боялся задать.

Горящий. Голодный. Больной…

Взгляд человека, который…

Нет. Нельзя об этом думать. Не додумывать.

— Мне пора, — говорю быстро, отводя глаза. — До завтра.

— Женя…

— Да?

Он открывает рот — и закрывает. Качает головой.

— Ничего. До завтра…

Влад

Дверь закрывается за ней — тихо, почти беззвучно — и я стою в прихожей как идиот, глядя на эту чертову дверь.

Ушла.

Разворачиваюсь, иду на кухню. Наливаю себе воды, хотя хочется чего-то покрепче. Нельзя. Маша еще не спит, и я обещал себе — никакого алкоголя…

Сажусь за стол. Стакан холодный в руках, а перед глазами — она.

Женя.

Господи, какая же она стала…

Пытаюсь мыслить объективно, отстраненно, как на деловых переговорах — оценить факты, отбросить эмоции. Но какая, к черту, объективность, когда при одном взгляде на нее у меня перехватывает дыхание?

Она похудела. Это факт. Щеки стали четче, скулы обозначились резче. Раньше в ней была такая мягкость, округлость — сейчас линии стали острее. Фигура изменилась тоже — подтянулась, видно, что занимается спортом. Раньше она не могла, я помню, что-то со здоровьем…

Волосы отросли, чуть ниже плеч. И цвет другой — или мне кажется? Нет, правда другой, чуть теплее, с медовым отливом на кончиках.

Одета по-другому. Не в те милые платья, в которых я привык ее видеть. Строгое пальто, темные джинсы, простой свитер — все сидит идеально, все подчеркивает фигуру, но при этом закрыто, собранно. Никакой небрежности, никакой случайности. Каждая деталь продумана.

Она выглядит увереннее. Держит спину прямо, смотрит в глаза, не отводит взгляд первой. Раньше она так не могла — смущалась, теребила рукав, прятала руки. Сейчас — нет. Сейчас она…

Красавица.

Господи, какая же красавица.

Откидываюсь на спинку стула, провожу ладонью по лицу. Это мои чувства говорят, не разум. Я понимаю это. Понимаю, что влюбленный мужчина — не объективный эксперт. Что мне она кажется самой красивой женщиной на земле просто потому, что я схожу по ней с ума уже три месяца.

Но даже если отбросить все это…

Она объективно прекрасна. И объективно — другая.

Только вот глаза…

Глаза меня мучают.

В них что-то не то. Что-то, чего я раньше не видел. Потерянность? Грусть? Надлом?

Она улыбается Маше — искренне, тепло. Но когда думает, что никто не видит, когда отвлекается на секунду — в глазах появляется это. Тень. Будто она смотрит куда-то внутрь себя и видит там что-то, чего не хочет видеть.

Она сказала, что у нее кто-то появился.

Тогда почему этот взгляд?

Если у нее новые отношения, если она счастлива с кем-то — почему эта тень? Почему эта потерянность? Счастливые женщины так не смотрят. Я видел достаточно женщин в своей жизни, чтобы знать разницу.

Может быть, она соврала?

Сердце пропускает удар от этой мысли. Пальцы сжимаются на стакане.

Нет. Одергиваю себя. Нет, хватит.

Зачем ей врать? Какой смысл? Она могла просто сказать — не хочу иметь с тобой ничего общего. Могла послать к черту — заслуженно, справедливо. Зачем придумывать какого-то мужчину?

Чтобы я отстал.

Чтобы провести черту.

Чтобы…

Чтобы защититься. От меня. От того, что я могу сделать снова.

Логично. Правильно. Умно.

Она всегда была умной.

— Папа!

Вздрагиваю. Маша стоит в дверях кухни — уже в пижаме, волосы влажные после душа, в руках — плюшевый медведь, которого Женя подарила.

— Ты что тут сидишь один? — она подходит, забирается ко мне на колени. — Грустный такой.

— Не грустный, — вру. — Просто думаю.

— О чем?

О ней. О Жене. О том, какой я идиот.

— О работе, — говорю вместо этого.

— Скучно, — Маша морщит нос. — Давай я лучше расскажу, как мы сегодня гуляли!

— Давай.

И она рассказывает. Без остановки, захлебываясь словами, перескакивая с темы на тему. Про кино, про дракончика, про попкорн, который они ели из одного ведра. Про кафе, про чизкейк, про мальчика за соседним столиком, который ковырял в носу и Маша показала ему язык.

— А Женя сказала, что так нельзя, — хихикает она. — Но сама тоже смеялась, я видела!

Слушаю. Киваю. Улыбаюсь.

А внутри — больно. Так больно, что трудно дышать.

Они могли бы делать это каждый день. Могли бы быть семьей. Если бы я не…

— Пап, — Маша вдруг становится серьезной. — А Женя теперь будет всегда с нами?

— Она будет приходить каждый день, — отвечаю осторожно. — Забирать тебя из школы, гулять…