Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 20

— Ты в порядке? — спрашивает тихо.

Я киваю. Улыбаюсь — слабо, но искренне.

— Лучше, чем когда-либо.

Он наклоняется, целует меня в лоб. Долго. Нежно.

Потом смотрит в окно — уже совсем ночь, только огни на том берегу озера.

— Останешься? — голос осторожный.

Я качаю головой.

— Мне нужно домой. Маша… и я… мне нужно прийти в себя. Хотя бы немного.

Он не спорит. Только кивает. Достает телефон, вызывает такси. Говорит водителю адрес моей квартиры.

Пока ждем, он сидит рядом, держит мою руку. Переплетает наши пальцы. Молчит.

Когда приходит сообщение, что машина внизу, он помогает мне одеться — в то самое платье, которое теперь кажется совсем другим. Целует запястья, застегивает молнию на спине. Надевает мне туфли. Провожает до машины.

Внизу, у входа в отель, он притягивает меня к себе в последний раз. Целует — долго, глубоко, как будто хочет сохранить и этот поцелуй в памяти.

— Напиши мне, когда доедешь, — шепчет в губы. — Утром приезжай ко мне, я встречусь с партнерами уже в городе… Так что я и Маша будем тебя ждать…

— Хорошо.

Он открывает дверь такси, помогает сесть. Смотрит, пока машина не отъезжает.

Я прижимаюсь виском к холодному стеклу. За окном мелькает трасса, лес, после ночные улицы, фонари, редкие машины. Внутри — тепло. Такое огромное, сладкое тепло.

Я улыбаюсь — сама себе, глупо, счастливо. Губы все еще помнят его вкус. Тело помнит каждое прикосновение. Сердце бьется часто, но уже не от страха — от чего-то гораздо более опасного.

Я влюблена…

Утро наступает слишком быстро.

Я просыпаюсь в своей маленькой квартире, еще не до конца веря, что вчера все было по-настоящему. Тело помнит каждое прикосновение — сладкую тяжесть, жар кожи, его дыхание у самого уха. А голова… голова отказывается складывать это во что-то реальное.

Я долго стою под душем, смывая остатки его запаха, но он все равно остается — где-то под кожей, в памяти. Потом надеваю самое простое: джинсы, белая футболка, легкий кардиган.

В зеркале — обычная я. Усталая. С легкими тенями под глазами. И с улыбкой, которую никак не могу стереть.

Но нужно ехать. Влад с Машей вернулись в город утром, у него перенеслись встречи в город, а мне нужно ехать к Маше…

Я вызываю такси. Не хочу сегодня трястись в автобусе, пропускать остановку, стоять в толпе и думать о нем. Сегодня мне нужна каждая секунда, чтобы собраться. Чтобы понять, как смотреть ему в глаза…

Весь путь я смотрю в окно. Город еще сонный, серый, накрапывает дождь. Сердце колотится все сильнее с каждой улицей, приближающей меня к его дому.

К нему.

Лифт поднимается медленно, как будто специально тянет время. Я смотрю на свое отражение в зеркальной стене и шепчу сама себе:

— Просто дыши. Ты няня. Ты пришла работать. Все остальное… потом.

Двери открываются.

И он все еще здесь.

Стоит в прихожей — в темной футболке и домашних брюках, волосы еще влажные после душа, босой. Руки в карманах. Лицо спокойное. Слишком спокойное.

Я замираю на пороге, не успев даже снять кроссовки.

— Доброе утро, — говорю тихо. Голос дрожит сильнее, чем хотелось бы.

Он кивает. Один раз. Молча.

Я делаю шаг вперед. Закрываю за собой дверь. В квартире непривычно тихо — ни детских шагов, ни мультиков из гостиной.

— Где Маша? — спрашиваю я, потому что это первое, что приходит в голову. Самый безопасный вопрос.

Влад смотрит на меня долго. Секунды тянутся, как часы.

— Наверху, — наконец отвечает он. Голос ровный. — Спит еще.

Я выдыхаю. Киваю. Хочу пройти дальше, снять куртку, начать привычный утренний ритуал — кофе, завтрак, разбудить Машу, поцеловать в макушку…

Но он не двигается с места. И меня его перемена напрягает.

— Женя, — говорит он тихо.

Я останавливаюсь. Смотрю на него. Сердце падает куда-то вниз, в холодный подвал.

— Мне больше не нужно здесь находиться? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Он молчит еще мгновение. Потом медленно кивает.

— Да.

В горле встает ком. Я пытаюсь сглотнуть. Не получается.

— Почему? — голос срывается на последнем слоге.

Влад делает шаг ко мне. Всего один. Но этого хватает, чтобы я почувствовала, как воздух между нами становится тяжелым.

Он смотрит прямо в глаза.

— Ты уволена.

Такси едет слишком медленно. Или слишком быстро — я уже не понимаю.

Слезы катятся сами. Горячие, соленые, и никак не останавливаются. Я даже не всхлипываю — просто реву, тихо и безнадежно, как маленькая девочка, у которой отобрали весь мир. Грудь сдавило так, что каждый вдох дается с трудом. Водитель косится в зеркало, но молчит. И хорошо. Если бы он сейчас сказал хоть слово сочувствия — я бы развалилась на куски прямо на заднем сиденье.

Лбом упираюсь в холодное стекло. Оно запотевает от моего дыхания. За окном все мутное — фонари, дома, голые деревья. Расплывается. Будто город тоже плачет. Будто ему тоже больно…

Начался дождь. Как в дешевом кино.

Как он мог?

Как он мог, черт возьми?

После вчерашнего. После всего.

Смотрел в глаза — так, что у меня колени подкашивались. Держал — так, будто я хрустальная и он боится сломать. Шептал мое имя — так, будто ничего важнее на свете нет и никогда не было…

Он же знает. Знает, как тяжело мне было отключить голову. Перестать анализировать. Довериться. Просто — почувствовать. Я столько лет строила стены, а он разрушил их за одну ночь. Одним взглядом. Одним прикосновением.

Лучше бы не отключала эту чертову голову…

А потом — «ты уволена». И все.

Как будто я — вещь. Удобная, хорошая. Поиграл и выбросил. Временная.

Господи, как больно…

Закрываю лицо руками. Пальцы мокрые и дрожат. В горле стоит ком.

Маша… Ей будет больно…

При мысли о ней что-то рвется внутри — там, где стучит сердце. Рвется с таким звуком, что я задыхаюсь.

Как теперь без ее утренних обнимашек? Без «Женя, расскажи про фею, ну пожа-а-алуйста, еще одну, последнюю-распоследнюю»? Без того, как она засыпает у меня на коленях днем и держит за руку своими крошечными пальчиками — крепко-крепко, будто боится, что исчезну?

Я обещала ей не исчезать.

Обещала.

Я привязалась.

Слишком сильно. Непростительно сильно.

К ней — как к дочке, которой у меня нет и, может, никогда не будет.

К нему — как к мужчине, которого, оказывается, ждала всю жизнь. Не зная. Не веря, что такие вообще существуют.

А теперь — пустота. Черная дыра где-то в груди. Засасывает все — мысли, чувства, надежды. Остается только боль. Тупая, ноющая, бесконечная.

Дома бросаю куртку прямо на пол. Не разуваюсь даже — какая разница. Дохожу до кровати, падаю лицом в подушку. Она сразу становится мокрой. Рыдаю — глухо, надрывно, некрасиво. Воздуха не хватает. Тело трясется. Из горла вырываются какие-то звериные звуки — и мне плевать.

Хорошо, что мамы нет. Уехала к тете на пару дней.

Увидела бы меня такую — начала бы обнимать, расспрашивать, жалеть. И я бы точно сломалась. Рассказала бы все. А потом окончательно сгорела бы от стыда.

Плачу, пока слезы не заканчиваются. Пока не остается ничего — только пустая оболочка. Потом просто лежу, свернувшись клубком. Обнимаю подушку. Смотрю в потолок. Глаза горят, веки опухли.

Что теперь?

Куда?

Как жить, когда внутри — выжженная пустыня? Когда все, что было важно, растоптали и швырнули тебе в лицо?

Вечер наступает незаметно. За окном темно. В квартире тихо — так тихо, что в ушах звенит. Я лежу в темноте и даже не двигаюсь. Нет сил. Нет желания. Ничего нет.

И тут…

Телефон вибрирует на тумбочке. Вздрагиваю всем телом. Сердце подскакивает к горлу. Смотрю на экран — и мир замирает.

Влад.

Сердце сжимается так, что перед глазами темнеет. Больно. Страшно. Ненавижу себя за то, что сразу же верю, что он будет извиняться…